WWW.KONF.X-PDF.RU
БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Авторефераты, диссертации, конференции
 

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |

«ТЕЛО КАК МЕДИА: ОПЫТ РЕКОНСТРУКЦИИ ...»

-- [ Страница 4 ] --

Таким образом, вопрос об онтологическом статусе тела, равно как и вопрос о его гносеологической истине, подменяется вопросом об истинах морали. Истина о теле превращается в правило его регуляции, в знание о его должном функционировании. «Законодатель же, очень мало заботясь об истине и даже, может быть, опасаясь, как бы она не обнаружилась, занимается только вопросом о справедливости и несправедливости, о нравственно хорошем и дурном».106 Так закон социальный становится неотличим от законов естествознания или от законов, предписывающих телу (к которому, в восприятии Ламетри, сводится человек) совокупность практик, определяющих долженствование его естества, а тело в соответствии с предписываемыми ему определениями обременяется утилитарным значением.


«Все, что полезно обществу, украшается названием правильного и справедливого; все, что вредно для общественных интересов, клеймится как несправедливое».107 Основная же интенция государства относительно тела-машины — это его организация, например, организация намерения. Так тело-машина вырабатывает своей первичной функцией эгоизм, за которым не следует видеть тот или иной склад души, или психическую особенность, — это всего лишь свойство Ламетри Ж. Предварительное рассуждение // Ламетри Ж. Сочинения. М.: Наука, 1983. С. 422.

–  –  –

первичной механики материи — простой импульс, направленный на сохранение текущего состояния. Ламетри приводит в доказательство этого тезиса красочные портреты: сердце преступника, вырванное заживо и брошенное в кипящую воду, в течение некоторого времени еще подпрыгивает и бьется, или сердце лягушки, которое начинает биться при нагревании на сковороде, — в обоих случаях материя пытается восстановить свои функции. Так же и эгоизм заставляет сердце биться, при угрозе опасности ускоряя кровообращение и сообщая дополнительные силы всему организму, или, точнее, эгоизм — это усиливающееся биение сердца, как отклик организма на опасность с целью подготовки его к защите, или консолидации усилий с целью его реанимации. Все это механизмы, свойственные als ob машине, но более высокий принцип организации, каковым является модель государства, осуществляет перевод этих материальных импульсов в символические жесты. Так как естественной средой человека становится государство, т. е., в конечном счете, его естественной средой становится символическое признание, ради сохранения которого человек способен решиться на жертву, то эгоизм, как первичное требование жертвовать всем ради собственного блага, заменяется честолюбием, подразумевающим жертвование всем налично имеющимся ради блага общества. При этом перевод одной функции в другую в процессе культурной прививки наделяется «священным ореолом» — происходит изобретение чести, достоинства, человеколюбия, которые по мере своей интронизации закрепляются за человеком, как естественные отправные его сущности. Последняя развенчивается критикой субстанциальности души, низводящей ее до совокупности событий, обусловленных множеством факторов, — от болезни до политической организации государства. Что же касается естественного расположения человека по отношению к ближнему — его добродетель и человеколюбие, то последние, по мнению Ламетри, вовсе не могу выступать обоснованием для сущностного выделения человека из ряда живых существ. Виды одного и того же рода относятся друг к другу более благосклонно, нежели представители различных конфессий и убеждений в человеческом мире, в котором символические обязательства выступают не столько опорой устойчивого существования, сколько способом легитимации насилия. Следовательно, тело-машина существует словно бы в двух ипостасях: с одной стороны, оно представляет продукт природы, высокую степень организации материи — машину, функции и способности которой до сих пор не исчислены («божественная машина»); с другой стороны, на уровне общественной практики импульсы, производимые этой машиной, переводятся посредством «кровавых мнемотехник» в символические обязательства и в таком случае машина — это не теоретическая модель, направленная на изучение способностей тела, но практическая единица, синтезируемая на частных, локальных уровнях. Тогда в том, чтобы «быть машиной, чувствовать, мыслить, уметь отличать добро от зла так же, как голубое от желтого, словом, родиться с разумом и устойчивым моральным инстинктом, […] заключается не больше противоречия, чем в том, что можно быть обезьяной или попугаем и уметь предаваться наслаждениям».108 Перед нами как будто развертываются две плоскости параллельные друг другу, никогда не совпадающие, но отражающиеся взаимным образом в проекциях одна на другую.





Последние, безусловно, никогда не будут полным перенесением. Первая плоскость — это развертка естества, представляемая в своей проекции на другую плоскость как естественная машина, исключительно сложная в своем строении; вторая плоскость — это пространство искусства в узком смысле моделирования — выработка техник упорядочивания и контроля тела, организующая в своей проекции на первую плоскость сеть разметок и диспозитивов, в которые вынужденно включаться тело для легитимации своего существования со стороны текущих практических установок. Но между этими плоскостями на пересечении проекций образуется третья мнимая плоскость, налично данная лишь как проективный след взаимного соотнесения первых двух плоскостей. Именно здесь, как эффект проективного движения, образуются понятия «души», «внешнего существования», «устойчивой гармонии». Именно

Ламетри Ж. Человек — машина. С. 221.

этими эффектами покрывает свои производные насилие, предпринимаемое искусственным моделированием по отношению к телу. В этом вихре эффектов, производимых проективным взаимоперенесением двух поверхностей друг на друга, тело, окончательно распределяя удельный вес своего естества по ребтребуциям локальных синтезов, включается в качестве соматической единицы в процесс общественного воспроизводства. Если же обуздать сильные крылья воображения, постоянно увлекаемое вихрем крови и животных духов,109 то можно утверждать, «что человеческое тело представляет собой часовой механизм, но огромных размеров, и построенный с таким искусством и изощренностью, что если остановится колесо, при помощи которого в нем отмечаются секунды, то колесо, обозначающее минуты, будет продолжать вращаться и идти, как ни в чем не бывало, а также, что колесо, обозначающее четверть часа, и другие колеса будут продолжать двигаться, когда, в свою очередь, остальные колеса, будучи в силу какой бы то ни было причины повреждены или засорены, прервут свое движение».110 Итак, можно сделать несколько выводов: во-первых, человек всецело редуцирован к телу, он существует только как совокупность имманентных движений тела, которая представляет собой более высокую, нежели все живые существа, форму организации материи; во-вторых, его тело — это машина, производящая определенный набор импульсов и движений; в-третьих, будучи недоступным в своей полноте знанию, тело тем не менее может быть рассмотрено схематичным образом в каждом локальном о нем представлении, в котором его существование сводится к совокупности нормированных практик, устойчивость бытия которых обеспечивается эффектом, создающимся при проецировании недифференцированного знания о действительном механизме тела (или о его «естестве») на плоскость топического знания о должном существовании его действий. Этими эффектами (не в смысле иллюзий, а, скорее, в смысле оптических эффектов, как результатов смещения естества тела к искусству его

–  –  –

технической обработки) являются эффекты религии и морали или, как называет этот механизм удержания тела в заданных ему границах сам Ламетри, «двойная узда религии и морали». Каждый из этих эффектов в его представлении преломляет и искажает свое происхождение, переворачивая тем самым действительную картину мира. Утилитарное принимает окрас справедливого, истина — окрас хорошего и дурного, а тело, будучи определено в своем существовании практиками общественного (вос)производства, легитимируется в своем наличии через привязку ему души, синтезируемой в точке взаимопроникновения утилитарного и должного или, в случае движения нерефлективного представления («нефилософского взгляда», в определении Ламетри), душа являет собой квинтэссенцию справедливого и морального, образуя тем самым инвариант существования человека и последнее устремление человечества.

Первый трактат Ламетри назывался «Естественная история души», таким образом, все остальное его творчество (начиная с «Человека — машины» и заканчивая «Предварительным рассуждением») может быть рассмотрено как продолжение темы, сформулированной в этом трактате, равно как и методически создаваемый противовес «естеству» души как совокупность изысканий, сведенных к вопросу о «культурной истории души», не в смысле описания прогресса в движении совершенствования нравов и педагогических практик, раскрывающих потенциал человека, а, скорее, в смысле изобретения души как функциональной модели тела. Ламетри вскрывает пласты представления о теле, высвобождая оголенный каркас его истины. Душа, внешнее существование, гармония, нравственность, справедливость — все это не более, чем практики сокрытия организованного насилия над телом, предпринимаемые по отношению к нему со стороны внешних человеку механизмов. Тело является машиной не в своем наличном существовании, скорее, машина — это модель знания о нем, о сложности его строения и производимых им движениях. Но, с другой стороны, и этот аспект обличает Ламетри со всей полнотой свойственной ему резкости высказывания, к настоящему времени, к XVIII веку тело действительным образом существует как машина, как объект регуляции и настройки, как продукт общественного (вос)производства, все остальное — все, что касается практик медицинской, косметической или атлетической заботы о теле не более, чем поверхностные эффекты, — истинные формы, определенные в своем существовании объективно мнимым движением. Мнимости, создаваемые на границах движения знания, настроенного агрессивно по отношению к телу, и имеющего своей целью тотальный надзор и контроль. Не существует ровным счетом никакой заботы о теле, кроме той, что сопряжена с политикополицейскими формами регуляции контроля. Тело — это машина, экономическая целесообразность которой зависит от полноты его регулирования.

Таким образом, та совокупность практик, которую предлагает Бэкон в проекте «Великого восстановления наук» в качестве форм знания о теле и способе заботы о нем, ко времени Ламетри уже реализована и окончательно забыта под грузом представлений, производимых движением этого знания. Их необходимо открыть заново для того, чтобы избавиться от иллюзии естества, для того, чтобы вскрыть исторический характер тела не столько в биологическом, сколько в социальном смысле, прививающим телу целесообразность. Вскрыть знание о теле — означает нанести этому телу рану, проделать брешь в символике его повседневного образа, дабы обнаружить за ней арматуру ratio. Вопрос, адресуемый Декартом философии, вопрос о соотношении «между умом и телом»

ко времени Ламетри приобретает иную формулировку: если тело уже определено умом в качестве машины, если оно включено в текущую разметку иррегированого ratio жизненного мира, то имеется ли у тела ресурс сопротивления, который сможет вывести его за пределы этой разметки? Ответ Ламетри утвердителен: тело слишком сложная машина, а потому является не сводимым к своим проекциям.

Но это еще не значит, что Ламетри склоняется к витализму, вопрос о естестве для него не является вопросом о хтонических резервуарах тела или о самом теле, как такого рода резервуаре. Впрочем, последнее вовсе не означает, что вопрос об актуализации хтонических ресурсов тела в XVIII веке не поднимается достаточно остро. Можно вспомнить, например, практики возвращения в лоно природы, описанные в работах Руссо, образ «благородного дикаря», возвышающегося в стоическом самообладании над калькулирующим рассудком, превращающим тело в набор схем, функционирующих в матрице повседневности. Но в данном контексте рассуждение основывается, скорее, на иллюзии движения вспять к естеству души, незапятнанной безумием современности. В то же время в XVIII в.

существовала еще одна грандиозная попытка возвращения к естеству — уже не души, а тела. Прямо на залитых солнцем очевидности площадях европейских городов, кочуя от одного города к другому, появляется фигура, чье «естество»

или тело, выдающее себя за естество, сопротивляется любой регистрации, любой возможной разметке. В эпицентре ratio разверзается рана, знаменующая собой реанимацию хтонического тела. Эта фигура паломника — Бенидикта Лабра, за которым мы и последуем.

2. 2. 2. Бенедикт Лабр и практики реанимации хтонического тела

17 апреля 1783 года Бенедикт Лабр умер от голода. Это произошло в период Страстной недели, причем сам он в этот день находился в храме, тратя все свое (немногое из оставшегося) время на молитву. Нельзя сказать, что эта смерть осталась незамеченной. Своим религиозным рвением, умеренностью в вопросах повседневности и отчаянным следованием аскетическому идеалу, Бенедикт вызывал восхищение уже при жизни. Канонизация Римско-католической церковью произошла через век — в 1881 году его смерть стала «вселенским»

() событием. Однако это событие осталось незамеченным в русле другой истории, через призму которой жизнь и смерть Лабра до сих пор не были проанализированы. Без сомнения, этой историей, не сумевший вобрать в себя такую фигуру как Бенедикт Лабр, оказалась история тела и, если, следуя тезису Школы Анналов, история тела еще ждет своего написания, и еще только должна состояться, то тело св. Бенедикта, безусловно, должно занять в галерее ее описаний достойное место.

В своем размышлении о маркизе де Саде Батай111 выдвигает следующее предположение: если бы Лабр имел шанс познакомиться со своим не менее (а то и более) известным соотечественником, он, вне всякого сомнения, увидел бы в нем собрата по борьбе, пользующегося другими методами, обреченного на иное существование, но захваченного тем же событием — телом. И тогда св. Бенедикт, по примеру другого христианина — Пьера Клоссовского, мог бы чистосердечно признаться: «Сад — мой ближний». О какой же борьбе идет речь и что могло бы вынудить паломника и аскета, пренебрегающего благами повседневности, признаться в близости своих духовных изысканий к Саду — этому фантому эпохи Просвещения, скрупулезно описывающего в одиночных камерах различных тюрем излишества тела, расходуя для своей цели бесконечные рулоны бумаги, бесконечный поток слов? Что за «борьба» объединяла их, да и можно ли использовать это слово в одном и том же смысле применительно к столь разным фигурам? Первое, что может прийти на ум в ходе рассуждения, спровоцированного этими вопросами, — первое тождество, по-видимому, поверхностное (но верили ли тот и другой в глубину? — возможно, стоит поставить еще и этот вопрос), отмечающее собой сходство этих персонажей истории тела, заключается в событии аскезы. Каждый из них, так или иначе, связал свою жизнь с этим событием так плотно, что жизнь как одного, так и другого оказалась не мыслима вне его. Их жизни оказались формами одного идеала — идеала аскетического. И здесь нет повода для сомнения или мнимых разночтений, в том смысле, что один из них выбрал свой путь добровольно, а другой оказался жертвой внешних механизмов — преследований и репрессий.

Для последнего, как отмечает Морис Бланшо, цензоры были великой находкой,

Батай Ж. Сад // Батай Ж. Литература и зло. М.: Издательство МГУ, 1994. С. 87.

так как само творчество де Сада, провозглашающее необходимость уединения для самых разнузданных оргий, получило необходимый стимул с их стороны для полноты «разврата ума». Это означает, что условия существования Сада, вызванные все теми же внешними механизмами, не могли быть более продуктивными, более располагающими к письму и более адекватными поставленной задаче, если бы внутренние интенции маркиза не получали бы должного отклика со стороны сопротивляющейся ему среды. Выбор Сада, равно как и Бенедикта Лабра, — аскетический идеал. Но возможно они оба вкладывали разные смыслы в провозглашение, следование и поддержание этому идеала?

В «Генеалогии морали» Ницше вплотную подходит к чуждой обыденному истолкованию, форме интерпретации аскезы, при которой последняя оказывается следствием — эффектом сосредоточенности, производной слишком богатой жизни.

Мог ли Сад отвлечься от своей аскезы, хотелось ли ему найти выход из продуцируемых им фантазмов? Возможно, для него так же, как и для Лабра, это означало предать Абсолют, предпочтя ему относительность повседневного существования? Во всяком случае, каждый из указанных персонажей истории тела посвятил свою жизнь Абсолюту. Сад создал (по признанию М. Бланшо) Абсолют в литературе, Лабр — Абсолют существования тела в его естестве, вопреки всем устоявшимся относительным маркировкам, регистрам и аксиомам, стремящимся поглотить тело логикой тотального исчисления. В этом смысле они оба приближены к третьей фигуре — к Господину — Машине, к Ламетри. Сад, создавая энциклопедию тела, производимых им жестов и раскрывая прежде затаенные потенциалы, следует ему напрямую, но следует как бы с теневой стороны, дополняя и расширяя исследование ученика Бургаве, вскрывая способы артикуляции частного тела и обнажая тем самым лицемерие и внутреннюю механику устоявшегося взгляда на тело, завуалированного высокими лозунгами заботы. Бенедикт Лабр открывает иное измерение тела, также затронутое Ламетри. Он как бы дополняет лозунг великого демистификатора («если тело — машина, то слишком сложная для господствующих форм исчисления») тезисом о практическом реализиции этой сложности. Это напрямую сближает механику тела, чрезвычайно многообразную и нагруженную изобилием производных, с недифференцированным хтоническим импульсом его естества. Если XVIII век в размеченной им сети дискурсов, озвученных еще Бэконом, медицина, косметика, атлетика и наука о наслаждении окончательно поглощает тело, редуцируя его до инвариативной модели воспроизводства, если уже на уровне обыденных практик, репродуцируемых повседневностью в модусе навязчивого повторения, эта эпоха открывает галерею максимально искусственных тел, опутанных вдобавок калькуляцией их экономического потенциала (даже потенциал преступника или совершенное им действие — это негативный экономический вклад), то помимо вскрытия насилия, которое осуществляет Ламетри, возможно и сопротивление ему. Сопротивление своим собственным существованием. При таком подходе тело Лабра — это тело революционера, но не в смысле модернистского его представления («гвозди бы делать из этих людей»), а в исключительно буквальном смысле — орудия борьбы. Лабр, и это основное его отличие от средневековых аскетов, борется не с телом, но телом. Против чего же он борется?

Против истории, осуществляемой столь долгое время под вопросом «как ум формирует тело?», против всей истории длительного включения тела в порядок представления, берущей начало в эпоху Ренессанса, и выраженной прежде в триаде «медицина – политика – архитектура», а затем и против форм имманентной регуляции, продуцируемых в Новое время в дискурсах медицины, атлетики, косметики и науки о наслаждении.

Тело Бенедикта Лабра — это хтоно — тело, ресурс сопротивления и оружие, направленное против всех практик обналичивания существования в разметке представления, — «хаосома». Будучи рожден во Франции эпохи рококо в эпоху тотального моделирования тела, вводящей аксиоматическую строгость игры в сферу светского этикета в той же мере, что и в сферу эротической прелюдии, Бенедикт Лабр осуществляет скандальный возврат к телу. Само его тело и «украшающие» его атрибуты уже представляют скандал. «Одеждой ему были лохмотья, минимально необходимые для того, чтобы прикрыть наготу тела, взыскующие к ревности соблюдаемых приличий, но недостаточные, чтобы предохранить от суровости холода. Его обувь имела только форму таковой, она была так изношена и разорвана во многих местах, что позволяла воде и грязи свободно доставлять неудобство при ходьбе. Его чулки были не просто разорваны, но также так коротки, что едва скрадывали и половину его ног, брюки были также разорваны во многих местах. Накидка с проседевшими рукавами, покрывающая его тело в особенности в последние годы его жизни, была так изношена, что отдельные места разорвались в клочья и свисали кусками, она была подпоясана веревкой, завязанной несколькими узлами по окружности корпуса;

Загрузка...

изношенный временем плащ выглядел отвратительно, став к тому же пристанищем для неподдающихся исчислению насекомых. Рубашка, которую он носил, была чрезвычайно грязной; что касается головы, то она всегда оставалась непокрытой, волосы были неопрятны и нестрижены, а борода не знала бритвы […] Особенности его одеяния выделяли его даже из неисчислимой толпы нищих, каждый из которых обычно был одет лучше, чем он».112 Мишель Фуко выделяет несколько форм и одновременно этапов существования либертинажа (или, по определению Фуко, видов связи «между свободомыслием и системой страстей»): это, «во-первых, стремление разума создать формулу такого рационализма, который бы рассматривал неразумие во всех его видах как иррациональное начало; во-вторых, неразумие сердца, подчиняющее своей неразумной логике любые речения разума».113 Если Ламетри, находясь на пересечении этих моделей анализа страстей, делает своей целью представить в «Человеке — машине» их синтез, а именно продемонстрировать возможность расщепления разумом «немой тьмы» страсти и показать, как государственный аппарат перекодирует и формирует то, что люди считают естественными потребностями; то Лабр избирает другой, более радикальный практический ход. Самим существованием, самим телом, он сопротивляется тоталитаризму маркировки. Его тело лишено страсти, оно не страдает т. к. оно не Coltraro A. M. The life of the venerable servant of God, Benedicth Joseph Labre. London: Thomas Richardson,

1850. P. 95-96.

–  –  –

погружено в успокоительную пассивность, продуцируемую социальными реестрами. Его тело невозможно вписать в ту или иную матрицу исчисления/подавления скрытых потенциалов. В каждом локальном центре естество его тела сопротивляется синтезам разметки. В своей естественности оно представляет единственно реальное тело, вскрывающее своим существованием бессильную истину тел синтетических. Лабр указывает на процесс оформления тела умом, но обличение этого процесса выражается не в записи или высказывании (что означало бы уподобиться тонким росчеркам социо-скриптора, поглощающего тело, скрупулезно выводя его формулу в учетных записях) но самим существованием. Его язык — это язык тела, а анализ представляет собой немой жест. Истина, открываемая им в жесте существования, истина, открываемая телом, заключается в том, что в новоевропейской аналитической картине мира естественность — не более чем искусно синтезируемая видимость.

Даже уличные нищие существуя в стихии тотальной калькуляции, отчуждены от своего естества. В этом мире их тела составлены из формул, а будущее этих тел — это Капитал, ведь толпы нищенствующих индивидов, критическая масса их тел, таких на первый взгляд естественных, — не более, чем результат накопления человеческого материала. «Параллельно накоплению капитала и в качестве его непременного сопровождения должно было произойти своеобразное накопление людей или, если угодно, распределение рабочей силы, которая наличествовала в виде множества соматических единиц […] Нужно было насытить рынок до предела, […] привести всех к трудоспособности»114 Так, уже с самого начала XVIII века нищие являются объектом утилитарных целей, их телесность — обнаженная, как считалось прежде, естественность оказывается четко артикулируемым продуктом, отвечающим целям европейских государств. Их начинают использовать для заселения колоний. Древняя практика отчуждения, выдворения за территорию города, приобретает характер строгой расчетливости в измерении предполагаемой прибыли с их положения. «В 1717 г., когда была

Фуко М. Психиатрическая власть. С. 91.

основана “Западная компания”, эксплуатация американских земель становится полноправной сферой французской экономики. Для этой цели используют население изоляторов: начинаются знаменитые отправки узников из Руана и ЛаРошели — девушек везут на телегах, юноши идут в кандалах.

Людей подвергают заключению для того, чтобы в дальнейшем “отправить на Остров”; дело идет о том, чтобы вынудить значительную часть мобильного населения покинуть родину и отправиться осваивать территории колоний; изоляция становится своего рода складом, где эмигрантов держат про запас, чтобы в нужный момент послать их в заданный регион. С этого времени изоляция выполняет уже не просто функцию рынка рабочей силы во Франции, но определяет положение дел и уровень колонизации Америки: влияет на движение товаров, развитие плантаций, соперничество между Францией и Англией, войны на море, ограничивающие как торговлю, так и эмиграцию».115 Итак, нищие, равно как и буржуазия — тела, обналиченные в своем существовании аналитической разметкой пространства света (или светского пространства), не исключены из процесса оформления тела умом, их «естество»

не представляет собой тело в актуальности его хтонического измерения, скорее, они низведены до уровня утилитарной единицы. На их фоне тело Лабра — абсолютный низ, удельный вес утилитарного потенциала которого равен нулю.

Но его «низость» — это еще и «подлость», задел неопосредованного превосходства над конструктивными сборками, стремящимися превратить тело в пассивный коррелят объективных форм как власти, так и сопряженного с ней знания. Согласно Бэкону, природа побеждается подчинением ей. Лабр мог бы дополнить этот тезис вопросом: «но чьей природе мы подчиняемся, когда считаем, что победили?». Существование Лабра — скандал, его тело, по представлению локальных реестров, слишком ущербное для существования (от помещения в работный дом его спасает разве что статус паломника) — скандал.

Фуко М. История безумия в классическую эпоху. С. 397.

Однако так ли оно бедно по сравнению со светскими механико-соматическими моделями?

Общая экономия соматической интенсивности, подразумевающая максимальную выгоду путем минимизации излишеств тела, не выдерживает критики со стороны хтоно-тела Бенедикта Лабра. Если прежде критика отношений между страстями, вырабатываемыми телом и разумом, их предупреждающим или поощряющим, велась с позиции либертинажа, принимающим то сторону рационализма, то сторону чувственного влечения, то св. Бенедикт ставит в этом длительном споре решительную точку. Истина, открываемая Лабром, не является продуктом разума, равно как и не ухватывается им. Скорее, Лабр предлагает новую модель открытия истины, заключающуюся в том, что истина открывается телом. Какова эта истина? До некоторой степени мы уже измерили ее негативный потенциал: истина тела, его естество, вскрывает личины гомункулосов, сотворенных чарами алгебраической разметки в качестве экономически выгодных соматических единиц, открывает мнимость их естества.

Даже тела нищих не лишены воздействия ratio. Их тела — это продукт взаимопроникновения политико-полицейского надзора и утилитарной заботы о теле, определяющей его существование в качестве устойчивой модели, опосредованной экономически выверенным эталоном. Максимум выработанной пользы при максимальной экономии телесности вынуждает локальные синтезы организовывать тело частным образом. Отсюда побочная, но не теряющая своего принципиального значения, задача, стоящая перед синтезами разметки, — не только создать экономически позитивный инвариант тела, но и поддерживать баланс имманентной телу нехватки, предупреждая любую возможную избыточность, обрекающую стихию устойчивого существования на неизбежность краха: «больше не будет коллективного безделья — пения песен, забастовок».116 Однако критика Лабра современной ему разметки телесности не ограничивается негацией, у нее есть и другая сторона — позитивное измерение,

Фуко М. Психиатрическая власть. С. 95.

утверждающее иные модели существования, модели столь сложные и в столь малой степени доступные общей соматической экономии, что они оказываются несводимыми к текущим формам знания о теле. Не находя образа в галерее апробированных тел, хтоно-тело воспринимается как торжество безобразия. Но, если образ предполагает утилитаризм экономии потенциалов и расчетливость обрамляющих телесность контуров, то в таком случае тело Лабра представляет собой еще и изобилие. В первую очередь внимание по отношению к телу Лабра привлекает изобилие фонтанирующей жизни — оно настолько грязно, что следуя мысли Аристотеля, могло бы породить на своей поверхности бесчисленное количество насекомых. Так и происходит: насекомые роятся и множатся; их потоки, кочующие по телу Лабра, не исчислимы; их виды не поддаются каталогизации, да и кто бы стал заниматься этим? Если бы истина, столь долго утверждаемая Лабром самим существованием собственного тела, могла быть озвучена, то, будучи включенной в пространство упорядочивающей записи Нового времени, определяющей форму знания о теле, она прозвучала бы риторическим вопросом: «Ты вычисляешь оптимум моей конституции, распределяешь мои жесты, ежедневно фиксируешь тот или иной набор движений, а часто предоставляешь мне уже готовый — но, спрашиваю я тебя: можешь ли ты подобрать название моим паразитам, может ли твой взгляд, скрупулезно исследующий мое тело исчислить их количество? Готов ли ты назвать их точное число с учетом, того, что часть своих паразитов я поедаю?». В конце концов, все сводится к «философии роя», а Логос утопает в копошении насекомых.

Тела Нового времени испещрены знаками, индицирующими экономическую эффективность, и выверены по утилитарно-продуктивному денотату — это тела-внимания (тела школяров и ремесленников), тела-силы (тела, ежеминутно готовые к войне, продуцируемые в армиях), потенциал-тела (нищие, как результат накопления человеческого материала, еще только ожидающие своего выхода на мировую сцену), тела дисциплинарных измерений (тела колоний, лечебниц, паноптикума) — все они принадлежат одному взгляду, одной картине, одному знанию, размещенному в хитром и расчетливом «глазе», структура которого объективируется либо в действительной модели регулируемого движения (потоки колониалистов), либо в статической форме установления надзора и углубления позитивной выгоды от единичного тела (пространство паноптикума). Но тело Лабра иное, оно не умещается в форме знания и видения тела, его невозможно вписать в пространство координированного движения, так как, беря начало движения в самом себе, оно выпадает из ритма () повседневного утилитаризма, схематически распределяющего производные тела. Оно лишено экономии телесной схемы.117 Ум, оформляющий тело, объективированный в формах воспроизводства дефицита телесности (досье, реестры, учетные книги), направленных на выведение экономической формулы инвариативной каждому топосу, каждой сфере, наличествующей в стихии социального, сталкивается с сопротивляющейся арифметико-анатомическому расчленению хтоно-телом. Желание баланса и минимальных затрат телесности при осуществлении поставленной цели разбивается об антагонистическое производство изобилия. Можно ли в таком случае признать тело Лабра — аскетическим? Ответ будет, скорее, позитивным, т.

к. аскеза здесь выступает более следствием, чем целью. Будучи поглощено собой, будучи Абсолютом, реализуемым в мире столь дифференцированных, столь упорядоченных, столь относительных тел, хтоно-тело Лабра опрокидывает устойчивые разметки. Тело возвращается к самому себе из деминционалов медицины, атлетики, косметики и науки о наслаждении, оно концентрируется и оседает в своем единстве. «Днем и ночью он боролся с искушениями, имеющими цель отнять его чистоту» и острое переживание этой борьбы «было следствием «Телесная схема является экономизирующей структурой для желания и той системы образов, в которых желание пытается себя актуализировать. Телесная схема — это достаточно жесткая анатомическая карта (она включает в себя и карты возможных движений, иннервации, биологических и физиологических отправлений, ориентаций в пространстве и времени и т. п.), на которую проецируются отдельные образы тела и там обретают свое «место», смещая, преобразуя или отбрасывая объективированные границы человеческого». — Подорога В.

Феноменология тела. Введение в философскую антропологию. Материалы лекционных курсов 1992-1994 годов.

М.: Ad Marginem, 1995. С. 36.

тесного союза с Богом, в котором он счастливо пребывал и которым был поглощен».118 Сегодня ведутся дискуссии об уничтожении тела посредством работы медиа, о тотальном экранировании чувственности, желания, сознания. В XX веке Антонен Арто писал о теле, украденном у него в момент рождения, философыпостструктуралисты рассуждали о «дисперсии телесного».119 Возможно, что в XVIII веке это переживание уже нашло свой коррелят в истории Бенедикта Лабра.

Для Арто Бог — мошенник, крадущий тела, но следует помнить, что это событие (кража тела Арто) состоялось уже после «смерти Бога», который со смертью не лишается своего могущества, а лишь модифицирует способ отправления власти.120 Отныне каждый его указ — смертный приговор и первый из вынесенных приговоров был адресован телу. Но св. Бенедикт не боится Бога, во всяком случае, он еще не имеет дело с его двойником. Бог для него, напротив, — единственное условие сохранения тела, гарант его сбережения от растраты в социопрактиках, повседневно притязающих на оформление телесности. Поэтому и «осаждающие его с головы до ног насекомые»121 не следствие Божьей кары (как это предполагалось по отношению к нищим в XVII–XVIII вв., особенно в лютеранских и кальвинистских странах), но прямое условие возвращения телу присутствия, залог обеспечения возврата тела к себе, равно как и условие перцепции такового возвращения. Роящиеся насекомые не отмечают границу тела, но удерживают от рассеяния — они сберегают тело от экономии и дефицита, видоизменяя рассеивание в продуктивную диссеминацию, а нехватку, прививаемую телу со стороны трансцендентных механизмов, — в торжество естественного начала, не поддающегося измерению в аналитических схемах. Если культура представляет собой процедуру дозирования боли, то Лабр и здесь Coltraro A. M. The life of the venerable servant of God, Benedicth Joseph Labre. P. 95-121.

Krocker A., Krocker M. Theses on the dissapiering body in the hypper-modern condition // Body Invaders:

Panic Sex in America / Ed. A. Krocker A., M. Krocker. Montreal: New World Perspectives, 1987. P. 20.

–  –  –

Coltraro A. M. The life of the venerable servant of God, Benedicth Joseph Labre. P. 121.

оказался в центре Абсолюта — в эпицентре непрестанно развертывающейся раны существования. Ближе к телу, ближе к жизни, к ничем не опосредованному, «амедиальному» существованию. «Он непрерывно подвергался насилию и боли, причиняемой ему со стороны неисчислимого количества насекомых, которым он позволял пребывать и множиться на своем теле […] Одного из этих насекомых было бы достаточно для того, чтобы положить конец нашей невозмутимости […] Что же тогда испытывал Бенедикт при таком неисчислимом изобилии их количества?»122 Возможно он испытывал существование? «Испытывал» в двояком смысле, подразумеваемом в значении этого слова. Испытывал существование на прочность, т. е., будучи трансцендентен тем или иным механизмам, направленных на стабилизацию движения, испытывал их репрессивный потенциал, оказавшийся недостаточным не только для того, чтобы поглотить или абсорбировать его телесность, чтобы включить его тело в пространство представления, но даже и для того, чтобы оформить или классифицировать его. Тело Лабра оказалось несводимым к набору аксиом, т. е. оно не соответствует медицинской заботе, определяющей телу уход и опеку, направленную на сбережение и поддержание его активности; оно оказалось недоступно атлетике, муштрующей и организующей тело, делающее его достоянием политической власти и выражением ее мощи; оно не смогло войти в механизмы канализации знания о теле, проводящей тончайшую аксиотматику, предвосхищающую определения к образу и жесту, в интимное жизненное пространство («частную» сферу), созданное в рамках косметики; но оно также и вышло из русла движения наслаждения, которое подразумевает пассивность тела и его гомеостатическое урегулирование.

Другой смысл «испытания существования» имеет имманентную корреляцию. Среди нормализованных, введенных в медитативное гомеостатическое пространство, покоренных и успокоенных тел, хтоно-тело Лабра волнуется эманирующим Абсолютом. Статичные модели, производимые в

Ibid, p. 164-165.

социальных реестрах, фиксирующие и предзадающие стандартизированные наборы движения, гештальты поведения, не могут включить в поле своего представления первозданность, изобилующую естественность тела Лабра. Тела рококо, равно как и тела барокко, производимые под лозунгом роскоши, уступают его естественной исключительности; искусство экономии тела, проводимое в рамках медицины и атлетики, оказывается слишком недостаточным, слишком экономным, для поглощения его в механизмах абсорбирования. Иными словами по сравнению с тем хтоническим Абсолютом, который открывает св. Бенедикт в своем теле, тела, определяемые циркулярами и формулами трансцендентной разметки, скрываемой за техниками заботы о теле и его совершенстве, слишком ущербны, слишком относительны. Их функции заключаются в том, чтобы подавлять, но не оберегать и поддерживать, и даже та поддержка существованию, которая обеспечивается телу со стороны дискурсов медицины и атлетики, являет собой, скорее, удержание и предупреждение, нежели поддержку и заботу.

Подобно тому, как Ламетри в трактате «Человек — машина» вскрывает истину предпринимаемого по отношению к телу насилия, проводимого под эгидой заботы, Бенедикт Лабр уже вне теории, а, скорее, в рамках образа, показательного в ослепительной очевидности существования, открывает иную, более радикальную истину. Собственным телом (индикатор присутствия) он вскрывает всю ущербность канализированного в результате латентной борьбы Логоса и телесности естества, определенного к существованию исключительно как набор долженствующих практически целесообразных ready-made функционалов. Если Ламетри действует критически, обличая избыток насилия в повседневных практиках порядка, то Лабр дополняет критику позитивной программой — жизненной установкой, направленной на реанимацию хтонического тела. Однако он также предпринимает и дальнейший шаг — отказавшись от теории, от записи и продуцирования формулировок, он так и остался внутри своего тела, слишком Абсолютного для того, чтобы покидать его пределы, слишком автономного для того, чтобы прививать ему многозначность, подразумеваемою осуществленной записью. Бенедикт Лабр открывает Абсолютную истину тела, не могущую быть выраженною ни в чем, кроме самого существования тела. И если Лабр действительно испытывает существование, тогда описание интенсивности, обеспеченное существованием хтонической телесности, как и описание актов «естествопытания» глазами жертв естества, равно и тех, кто принес естество в жертву, еще только ждет своего часа. Описание ждет своего времени или своего имени — «садизм», как имени симптома, поставленного эпохе ее строгим ревнителем — маркизом де Садом.

Понятия телесной боли и чувственного наслаждения в 2. 2. 3.

произведениях маркиза де Сада Что означает говорить о насилии? Возможно ли такого рода дискурсу принять диалогическую форму? Равный говорит с равным, но уже само слово «насилие» предполагает неравенство, ведь свой язык жертва прямо заимствует у господина и палача. Возможно даже, что речь о насилии не скажет ничего, т. к.

сам язык представляет собой продукт насилия.123 Поэтому жертвы, говорящие о насилии «естественным» языком, ничего не значат для Донасьена Альфонса Франсуа де Сада. По крайней мере, в языковом плане они все еще принадлежат дискурсу палача. Если же и дискурс жертвы, восстающей против палача, столь же лицемерен, как язык господина, угнетающего своего раба, то где найти искренности, чтобы сделать возможной речь о насилии? Как вскрыть объективное насилие, удерживающее сущее в границах, отмеченных ему ratio, а тело — в отпущенных ему образах?

Подробнее см.: Делез Ж. Представление фон Захер-Мазоха // Захер-Мазох Л. Венера в мехах. М.: Ad Marginem, 1992. С. 193-195.

XVIII век был чужд той стройной теории языка, которая предполагала наличие внутриязыковых связей, сложную структуру отношений между означающим и означаемым, и которая, в своем максимально завершенном виде, оказалась представлена лишь в XX веке трудами Фердинанда де Соссюра, задавшего импульс как структуралистским, так и постструктуралистским изысканиям. Для XVIII века отношение между языком и вещами было прямым, или, скорее, для него отсутствовал язык в том смысле, который придают ему современные исследования в области теории языка, начиная с трудов Вильгельма Гумбольта и братьев Гримм. В XVIII в. язык, истончаясь вплоть до отсутствия, представлял вещи максимально прозрачно. «Инстинкт разума» (Гегель) рождает в сознании Сада не столько мысль о противостоянии языка — вещи (в конце концов, поиски lingua adamica или «совершенного языка» велись уже давно), сколько интеллектуальное предчувствие открытости тела «языку культуры», «языку эпохи» как символической силе «ин-формирующей» тело, определяющей его форму, базовые параметры и функции. Дело не в том, что Сад открывает между словом и вещью — «отчужденность». Дело в том, что он (как мы ретроспективно понимаем) значительно опережает свое время, усматривая «работу отчуждения» в технологии письма (в широком смысле), в том числе и в соматических инскрипциях, производимых графоидальной мегамашиной эпохи.

Боль и удовольствие, выражающие предельную аффектацию тела, будто бы материализующие само его присутствие,124 разыгрываются не в «порядке речи», но в «порядке письма». Еще до того как прозвучал плач о боли, стон наслаждения, жалоба о насилии, параметры боли и удовольствия были определены культурным кодом, «вписанным» в тело.125 Признавая, что в физических сигналах боли и удовольствия отражается смысловая эмблематика эпохи, Сад ведет речь об объективном насилии, убирая из Подробнее см.: Хайдарова Г. Р. Феномен боли в культуре. СПб.: Издательство Русской христианской гуманитарной академии, 2013. С. 275-291 Ведь в спектре боли и чувственного удовольствия (наслаждения) тело не только напоминает о себе, обнаруживая себя, но и кажет себя с предельной очевидностью.

описываемых им «тел» глубину, характерную скорее для души. Его привлекает строгая дескрипция тел. Как истину боли, так и истину чувственного наслаждения он пытается представить особого рода семиотикой. Можно сказать, что изобретаемые Садом тела, как тела, лишенные души, перестают быть также и «физическими» телами. Теперь они являют собой медиальные тела — тела, получающие свое значение, свою значимость, саму материальность, через открытость шифрам культурного кодирования и через (ре)трансляцию этих шифров. Физиология уступает место игре знаков. На страницах «творчества»

Сада с тщательностью, характерной скорее для учетных книг (которые мы, в ту же эпоху, встречаем на производстве, в училищах, больницах или в департаментах полиции), фиксируются движения, рубрикуются жесты, осуществляется практика введения тела (со всей его чувственностью и аффектацией) в аналитический универсум тотальной калькуляции. Но если записи институциональных скрипториев предполагают своей целью калькуляцию (предвосхищение и предупреждение) деструктивного вклада в общественное или ремесленное производство, если репрессия, относимая к телу со стороны записи, выдает себя за необходимую меру заботы (маскировка насилия в языке), то Сад, освободив свое письмо от порождаемых интерпретацией денотативных призраков, аналитически-строго раскрывает связь насилия/наслаждения с прагматико-экономической калькуляцией.

Аналитическое письмо Сада позволяет ему понятийно и стилистически ухватить дух времени, где «матезис» (аналитический язык эпохи) стремится реконструировать тело на основании ratio, подвергнув даже боль и чувственное наслаждение математизации и калькуляции во имя вычисления коэффициента полезности. Превратив в своих произведениях тело в семиотическую конструкцию, на рациональной основе продуцирующую «аффекты», Сад отвечает вызову эпохи, «обесценивающей» избыточно-аффективный жизненный мир в пользу аналитического пространства калькуляции событий, а чувственное («животное») тело в пользу программируемой утилитарной модели.

Действительно, «магия больших чисел», которой как современник века Разума заворожен Сад, встречается всюду: в ремесленных училищах фиксируют количество нарушений со стороны обучающихся (дисциплинарный кодекс включает в себя достаточно широкий спектр девиантного поведения: от распева псалмов до количества отлучений из класса), мануфактурное производство фиксирует количество опозданий, армейские инструкции по военной подготовке определяют количество, интенсивность и продолжительность, соответствующую тем или иным видам физических упражнений, а медицинский дискурс детерминирует временные отрезки для пребывания на свежем воздухе, а также направление и общий километраж оздоровительных прогулок. Каждый из указанных соматических квантификаторов находит свой перверсив на страницах Сада: Жюльетта отсчитывает время движения по направлению к замку людоеда Минского («оздоровительная прогулка»), последний скрупулезно следует предписанной самому себе диете, убивая провинившихся слуг за несвоевременное обслуживание или за самую ничтожную оплошность в сервировке стола («этикет и диететика»). Интенсивность наслаждения, испытываемая великаном при переваривании пищи, увеличивается при созерцании смерти жертвы, а скорость пищеварения людоеда — от количества умерщвляемых им слуг. Все это соответствует, по крайней мере формально, медицинским техникам ухода за здоровьем. Столь близкие по своей интонации отзвуки рекомендаций, даваемых персонажами Сада в отношении копрофагии, мы находим в классических трактатах, предельно утилитарно описывающих практики поддержания здорового функционирования организма. Даже у Канта мы встречаем нечто подобное:

«выделяющаяся и смачивающая глотку слюна благотворно влияет на пищеварение, а подчас (будучи проглочена) действует и как слабительное, если решение не расточать ее в силу дурной привычки достаточно твердо».126 Что же касается другой формы рационализации тела (столь же характерной для указанной эпохи), а именно — включения тела в пространство моды на правах семиотической экономии, то Сад доводит до абсурда и ее, воссоздавая на

Кант И. Спор факультетов // Кант И. Собрание сочинения: в 8 т. М.: Чоро, 1994. Т. 7. С. 130.

рационально-семиотических принципах, саму физиологию тела. «Искусственная»

роскошь декоративной расшивки костюма заменяется «естественным» изобилием соматического материала: «У Нуарсея, например, “инструмент семи дюймов в обхвате и одиннадцати дюймов в длину”, у Сен-Фона: “его мужская сила могла достигать семи дюймов в длину и шести в обхвате”, у Минского: “восемнадцать в длину и шестнадцать в окружности”».127 Возможно, именно в открытии соотношений рациональности и тела, числа и удовольствия/боли, программируемости телесного «естества» заключается «гений» Сада. Современник Сада, шотландский экономист Адам Смит уже в 1776 году вывел экономическую истину тела: «человеческое тело часто остается, по крайней мере, по видимости, в самом отличном состоянии здоровья при самых разнообразных режимах, даже при таких, которые обычно считаются далеко не здоровыми».128 Тела обладают определенным потенциалом, эффективность которого выражается в пропорции между деструктивным вкладом в соматический материал и его экономически продуктивной выработкой — актуализацией соматического ресурса. Сад же, «выворачивает наизнанку» пространство современной ему повседневности, для того чтобы показать, как режимы рационального упорядочивания труда, порядок тела, практика фиксации негативных жестов, призванные выступать стабилизатором производства, могут предприниматься и во имя «чистого» насилия или во имя «чистого» наслаждения.

Тогда речь идет уже не об утилитаризме социально-производственной продуктивности, но об утилитаризме наслаждения и рационально-экономическом (вос)производстве аффекта. Сад мог бы легко согласиться с максимой Смита, говорящей об экономической эффективности тела в порядке торговли и производства,129 ведь тот же принцип порядка он утверждает в калькуляции боли/удовольствия, предельно рационализируя чувственную аффективность тела.

Энaфф М. Изобретение тела либертена. СПб.: Гуманитарная Академия, 2005. С. 57.

Смит А. Исследование о природе и причинах богатств народа. М.: Соцэкгиз, 1962. С. 488.

«Хотя мотив введения такого порядка был, пожалуй, в высшей степени нелеп, самый порядок этот представлялся вполне разумным». — Смит А. Исследование о природе и причинах богатств народа. С. 367.

Большие числа, по признанию Сада, возбуждают сильнее чем, что бы то ни было.130 Как и Смит, Сад полагает, что сам порядок может быть вызван к жизни безумием, более того, он может стоять на службе самых неэкономных, самых неэффективных в отношении к внешней цели утилитарных интенций. Именно к таким целям, исключительно сомнительным с точки зрения «классических»



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |
Похожие работы:

«Аминов Файзали Азимович Проблема способностей в контексте теории деятельности Специальность: 09.00.11Социальная философия Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук Научный руководитель: доктор философских наук, профессор Наврузов С. Душанбе 20 Оглавление Введение.. Глава 1. Деятельность как способ существования человека (в контексте социально-философских дискуссий).. Глава 2. Деятельностные способности человека....»

«Мягких Ирина Евгеньевна УПРАВЛЕНИЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕМ СУБЪЕКТОВ СИСТЕМЫ НЕПРЕРЫВНОГО ОБРАЗОВАНИЯ В РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Специальность: 22.00.08 социология управления Диссертация на соискание ученой степени кандидата социологических наук Научный руководитель: доктор философских наук, доцент Сторчак В.М. Москва – 2014 2     ОГЛАВЛЕНИЕ Введение ГЛАВА I. ЭВОЛЮЦИЯ И...»

«Бритикова Елена Александровна Модернизация российского высшего образования: тенденции, проблемы, перспективы (на материалах сравнительного исследования государственных и коммерческих ВУЗов) 22.00.04 – социальная структура, социальные институты и процессы Диссертация на соискание ученой степени кандидата социологических наук Научный руководитель доктор философских наук, профессор Шалин Виктор Викторович Краснодар 2015...»

«Каширина Мария Валерьевна Фальсеоинтеракции в системе высшего профессионального образования: социологический анализ 22.00.04 Социальная структура, социальные институты и процессы Диссертация на соискание ученой степени кандидата социологических наук Научный руководитель: Ибрагимов Р. Н. доктор философских наук Абакан...»

«АЛПАЦКИЙ Дмитрий Геннадьевич ГОСУДАРСТВЕННАЯ ПОЛИТИКА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ В СФЕРЕ ВЫСШЕГО ТЕХНИЧЕСКОГО ОБРАЗОВАНИЯ Специальность: 23.00.02 – Политические институты, процессы и технологии Диссертация на соискание ученой степени кандидата политических наук Научный руководитель: доктор философских наук, профессор И.К. Харичкин Москва –...»

«Амбарова Полина Анатольевна ТЕМПОРАЛЬНЫЕ СТРАТЕГИИ ПОВЕДЕНИЯ СОЦИАЛЬНЫХ ОБЩНОСТЕЙ В УСЛОВИЯХ ПЕРЕХОДА К НЕЛИНЕЙНОМУ СОЦИАЛЬНОМУ ВРЕМЕНИ: УПРАВЛЕНЧЕСКИЙ ПОДХОД Специальность 22.00.08. – социология управления ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени доктора социологических наук Научный...»

«Хазиев Линар Борисович ЭТНОНАПРАВЛЕННАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ УЧРЕЖДЕНИЙ КУЛЬТУРЫ СРЕДСТВАМИ PR-ТЕХНОЛОГИЙ В МОЛОДЕЖНОЙ СРЕДЕ Диссертация на соискание ученой степени кандидата педагогических наук по специальности 13.00.05 – теория, методика и организация социально-культурной деятельности Научный руководитель: доктор...»

«ЛЕБЕДЕВА-НЕСЕВРЯ Наталья Александровна ТЕОРИЯ, МЕТОДОЛОГИЯ И ПРАКТИКА АНАЛИЗА СОЦИАЛЬНО ДЕТЕРМИНИРОВАННЫХ РИСКОВ ЗДОРОВЬЮ НАСЕЛЕНИЯ Специальность 14.02.05 – социология медицины Диссертация на соискание ученой степени доктора социологических наук Научные консультанты: академик РАН, доктор медицинских наук, профессор Н.В. Зайцева, доктор...»

«Орлов Андрей Сергеевич ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ БИОГРАФИЯ, СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКИЕ ВЗГЛЯДЫ И ПУБЛИЦИСТИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ М. О. МЕНЬШИКОВА ДО НАЧАЛА РАБОТЫ В «НОВОМ ВРЕМЕНИ» Специальность 07.00.02 – Отечественная история Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук Научный руководитель: доктор исторических наук, доцент С. М. Санькова Орел – Оглавление Введение.. Глава 1. Обстоятельства формирования личности М. О....»

«САТЫВАЛДЫЕВА АЙЖАН САТЫВАЛДЫЫЗЫ Научные основы разработки модели эффективного управления качеством высшего образования Диссертация на соискание ученой степени «доктора философии» (PhD) по специальности 6D010300 – «Педагогика и психология» (экспериментальная программа «Менеджмент в сфере образования») Республика Казахстан Алматы, 2013 СОДЕРЖАНИЕ Условные обозначения и сокращения. Введение.. 4 1...»

«ВАРДАК Спожмей ОСОБЕННОСТИ СТАНОВЛЕНИЯ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ В ИСЛАМСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ АФГАНИСТАН НА СОВРЕМЕННОМ ЭТАПЕ Специальность 23.00.02 – Политические институты, процессы и технологии Диссертация на соискание ученой степени кандидата политических наук Научный руководитель – профессор кафедры политологии и...»

«Баскакова Дарья Юрьевна Личностно-ориентированный подход в организации региональных молодежных программ Специальность 22.00.08 – Социология управления Диссертация на соискание ученой степени кандидата социологических наук Научный руководитель: доктор социологических наук, доцент Зотов В.В. Курск 20...»

«БОНДАРЕНКО ЛЮДМИЛА КОНСТАНТИНОВНА ОСНОВНЫЕ АДАПТИВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ В СОВРЕМЕННОМ ОТЕЧЕСТВЕННОМ ИСКУССТВЕ РУБЕЖА ВЕКОВ (1991-2011 гг.) Специальность 09.00.04 – эстетика ДИССЕРТАЦИЯ на соискание учёной степени доктора философских наук Научный консультант: доктор философских наук, профессор Александр Сергеевич Мигунов Москва – 2015...»

«Мерзляков Сергей Сергеевич ФИЛОСОФСКО-АНТРОПОЛОГИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ПРИРОДЫ СУБЪЕКТИВНОГО ОПЫТА Специальность 09.00.13 философская антропология, философия культуры ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени кандидата философских наук Научный руководитель: доктор философских наук, профессор Гиренок Федор Иванович Москва Оглавление Введение...»

«ТагойбековХукмиддинСафарбегович ПРАВОВАЯ ПОЛИТИКА В РЕСПУБЛИКЕ ТАДЖИКИСТАН: ОБЩЕТЕОРЕТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ 12.00.01 теория и история права и государства; история учений о праве и государстве Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук Научный руководитель доктор юридических наук, профессор Сативалдыев Р.Ш. Душанбе 20 СОДЕРЖАНИЕ Введение... Глава 1. Понятие,...»

«Павлухина Ольга Владимировна Мифическое и магическое в современной британской детской литературе Специальность 09.00.14 Философия религии и религиоведение Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук Научный руководитель доктор философских наук, профессор М.М. Шахнович Санкт-Петербург ОГЛАВЛЕНИЕ Введение Глава I. Миф,сказка и литература фэнтези 1.1. Литература фэнтези и мифология 1.2 Фэнтези и сказка 1.3....»

«Екушевская Анастасия Сергеевна Особенности эстетического развития, образования и воспитания детей с ограничениями жизнедеятельности Специальность 09.00.04 – эстетика ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени кандидата философских наук Научный руководитель: доктор философских наук, профессор Крутоус Виктор Петрович Москва – 20 Содержание...»

«Екушевская Анастасия Сергеевна Особенности эстетического развития, образования и воспитания детей с ограничениями жизнедеятельности Специальность 09.00.04 – эстетика ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени кандидата философских наук Научный руководитель: доктор философских наук, профессор Крутоус Виктор Петрович Москва – Содержание...»

«НЕМАТОВ АКМАЛ РАУФДЖОНОВИЧ ПРАВОТВОРЧЕСТВО В РЕСПУБЛИКЕ ТАДЖИКИСТАН: АКТУАЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ ТЕОРИИ И ПРАКТИКИ Диссертация на соискание ученой степени доктора юридических наук Специальность: 12.00.01 – теория и история права и государства; история учений о праве и государстве Научный консультант: доктор юридических наук, профессор, Заслуженный юрист РФ Поленина Светлана Васильевна...»

«ПЕНЬКОВА ЕЛЕНА АЛЕКСАНДРОВНА А. Т. БОЛОТОВ И ФИЛОСОФИЯ ПРОСВЕЩЕНИЯ В РОССИИ: ВТОРАЯ ПОЛОВИНА XVIII – НАЧАЛО XIX В. Специальность 09.00.03 – История философии Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук Научный руководитель: доктор философских наук, профессор О. Б....»









 
2016 www.konf.x-pdf.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Авторефераты, диссертации, конференции»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.