WWW.KONF.X-PDF.RU
БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Авторефераты, диссертации, конференции
 

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 9 |

«ТЕЛО КАК МЕДИА: ОПЫТ РЕКОНСТРУКЦИИ ...»

-- [ Страница 3 ] --

Согласно логике риторического дискурса, способность к слову, не просто физиологически отличает тело животного от тела человека, но и манифестирует возможность использования соматического ресурса для символического выражения. Когда, например, «Аристотель говорит, что у животных есть своего рода язык, но нет речи»,61 его рассуждение соотносится с теоретической установкой ренессансных риторических практик, имплицитно полагающей, что «звуковое выражение чувства, присутствующее уже в мире животных, становится звуком языка лишь благодаря тому, что используется в качестве символа».


62 Если «дух» и «дуща» — родственны древним представлениям о дыхании и дыхательным практикам, то риторическая речь представляет собой дыхание самого логоса — «бытие в духе», как захваченность тела душой. Отсюда следует, что бытие человеком — бытие, в условиях риторической коммуникации, где голос другого способен воздействовать на тело, превращать физиологические и анатомические тела в культурные тела, животные тела — в человеческие, неразумные — в разумные. Голос «воспитывает» тело как мать ребенка, оформляя и фиксируя в созданной форме телесность последнего. М. М. Бахтин описывает этот процесс следующим образом: «впервые видеть себя ребенок как тело в высшей степени аффектации. В таком случае прекрасное художественное описание тела, вокруг которого сгущаются «клубы пола» (В. В. Розанов), дает Марсель Пруст в конце романа «В сторону Свана», когда Жильберта — девочка, в которую влюблен рассказчик, произносит его имя. В основном тексте мы говорим о том как «слово открывает истину тела». В описании же М. Пруста имя как высшая смысловая явленность слова открывает истину пола как высшей аффективной явленности тела. «Я мог различить впечатление, будто я сам одно мгновение побывал на устах Жильберты, голый, лишенный всех социальных качеств, принадлежавших, кроме меня, также и другим ее товарищам, или, когда она произносила мою фамилию, также и моим родным, качеств, от которых губы ее… — как-будто очистили меня, которые они как бы совлекли с меня, вроде того, как мы снимаем кожуру с плода, желая съесть одну только его мякоть». — Пруст М. В сторону Свана. М.: Советский писатель,

1992. С. 443.

–  –  –

начинает как бы глазами матери и говорить о себе начинает в ее эмоциональноволевых тонах, как бы ласкает себя своим первым самовысказыванием: так, он применяет к себе и членам своего тела ласкательно-уменьшительные имена в соответствующем тоне: моя головка, ручка, ножка… здесь он определяет себя и свои состояния через мать, в ее любви к нему, как предмет ее милования, ласки, поцелуев; он как бы ценностно оформлен ее объятиями».63 Мама говорит:

«Ручка!» и тем самым протяженность руки ребенка останавливается, ее длина фиксируется, а суффикс -к-, превращается в возвратный, оставляя в форме объективной меты ребенку рефлексию о мере собственного тела. В этом и заключается смысл «души», предписываемой риторическим дискурсом телу:

построение плана и организация внутреннего тела (тела дискурса) в качестве критерия верификации его исполнения в форме внешнего тела. Рассматривая различие между внутренним и внешним телом М. М. Бахтин отмечает: «Мое тело — в основе своей внутреннее тело, тело другого — в основе внешнее тело.

Внутреннее тело — мое тело, как момент моего самосознания, — представляет из себя совокупность внутренних органических ощущений, потребностей и желаний, объединенных вокруг внутреннего центра; внешний же момент, как мы видим, фрагментарен и не достигает самостоятельности и полноты и, имея всегда внутренний эквивалент, через его посредство принадлежит внутреннему единству».64 Но что если, как в риторическом дискурсе, внутреннее тело предшествующее определением извне замещается телом речи — живым существом («всякая речь должна быть составлена, словно живое существо»), следящим за внешним телом и координирующим его? Тогда оно будто управляет этим телом изнутри, фиксируя и регистрируя жесты и позы в качестве естественно данных. «Моя наружность, т. е. все без исключения экспрессивные моменты моего тела, переживается мною изнутри […] лишь в виде разрозненных обрывков, фрагментов, болтающихся на струне внутреннего самоощущения, Бахтин М. М. К философии поступка // Бахтин М. М. Собрание сочинений: в 7 т. М.: Языки славянских культур, 2003. Т. 1. С. 128.

–  –  –

попадает моя наружность в поле моих внешних чувств, и прежде всего зрения, но данные этих внешних чувств не являются последней инстанцией, даже для решения вопроса о том, мое ли это тело».





65 Что касается другого, то он, напротив, простерт и исчерпан «во внешнем для меня мире, как момент его, сплошь со всех сторон пространственно ограниченный; причем в каждый данный момент я отчетливо переживаю все его границы».66 Сущность латентного синтеза производимого риторическим дискурсом заключается в том, чтобы сделать границу имманентной, ввести критерий идентификации с телом социума внутрь индивидуального тела,67 которого, собственного говоря, не существует до организации порядка речи. Только когда этот порядок становиться имманентным, только когда в риторическом дискурсе разрозненные элементы тел, размещенных в поле представления, наделяются локальными центрами — «душами» — тела обрекаются на индивидуальность. Схематично принцип индивидуации тела в риторическом дискурсе можно представить следующим образом: во-первых тело должно быть включено в пространство представления, иначе его просто не замечают, что равняется отсутствию гражданского статуса или несуществованию;

во-вторых тело должно быть абсолютно прозрачным в своей динамике, жесты и движения должны не просто угадываться или становиться очевидными посредством внешних объективных форм (например, архитектуры), но каждый жест должен быть озвучен, что вводит тело в пространство суждения; в-третьих это озвучивание должно производиться автореферентным образом, т. е. тело должно прежде всего судить себя, высказываться о своих намерениях; вчетвертых, такое высказывание, или озвучивание, выноситься не «внешним»

телом, непосредственно доступным взгляду в пространстве представления, но «внутренним телом» — телом речи или «душой», закрепляющейся за телом и легитимирующим его в качестве «естественного человека» — индивида; в-пятых

–  –  –

При это процесс введение души в имманентное осуществляется латентным образом, а интенции синтезируемой души звучат так, будто бы они исходят непосредственно интимным образом, «от сердца».

само производство души и ее сдвиг в имманентное телу измерение осуществляется в риторическом дискурсе, начиная с ранних педагогических практик и заканчивая повсеместным порядком социальной жизни.

В своем труде, посвященном исследованию соотношения риторического дискурса и тела, Линн Энтерлайн указывает на особое значение поэм Овидия для риторики Ренессанса. Так «Метаморфозы» представляют уникальное собрание сцен насилия над телом, которое осуществляется посредством столкновения голоса и тела: деформация тел посредством голоса, или утрата голоса через деформацию тела. Пронизывающий «Метаморфозы» смысл заключается в том, что наше понимание и опыт тела сформирован дискурсивными и риторическими структурами. В этой поэме метка или описание, знак или фигура (автор делает акцент на фигуру речи — прим. К.О.) неоднократно вклиниваются между телом и его восприятием персонажа.68 Каноническим примером выступает здесь Актеон, между телом которого и опытом понимания его быстроменяющейся формы лежит странный звук, который не могли бы издать ни человек, ни животное69 — опыт нечеловеческого голоса упорядочивающего тело со скоростью не подлежащей расшифровке, ускользающий от понимания опыт производства тела посредством голоса, (а)дискурсивная форма развертки которого превосходит горизонт речевого осуществления. Тем не менее, именно предпринимаемая попытка «поместить силу, наделяющую жизнью материальное тело, в язык»70 будет выступать пределом персонализации в риторическом дискурсе Ренессанса. Не прошедшее маркировку, сопротивляющееся вокализации тело, по признанию Петрарки, не обременено человеческим достоинством, являя собой «немое безголосое существо». Неудивительно поэтому, что Петрарка рассматривает фигуру Актеона как метафору изгнания или как метафору наказания голосом.

Актеон лишается способности говорить и способности распознавать Enterline L. The Rhetoric of the Body from Ovid to Shakespeare. Cambridge: Cambridge University Press,

2004. P. 6.

–  –  –

человеческий голос, он не отличает его от беспорядочного лая, гонящих его собак.71 Этот голос мстит Актеону, как и всем безумцам, ускользнувшим из под его диктата, он разрывает его плоть, звучит белым шумом в его ушах, в то время как окружающим страдания несчастного представляются лишь биоритмами иной формы жизни, не имеющей ничего общего с человеческим существом.

–  –  –

С наступлением Нового времени — времени великих обещаний — проектов восстановления наук, математизации естествознания, механицизма и провозглашения первых методов позитивного упорядочивания сущего, медиальная конструкция тела претерпевает трансформацию. Ренессансные практики освоения тела отчасти уходят в тень, отчасти формируют новые союзы, но остаются недавние страхи перед тотальной разметкой жеста, перед депривацией тела. В грандиозных архитектурных проектах Возрождения тело, будучи «подключенным» к внешним по отношению к нему пространствам, вызывало критический резонанс, в котором утверждалось его право на существование в городе, в мире, в бытии. Пространство вершило над телом суд, распределяя и упорядочивая тела в проекте Филарете, а Леонардо в своем стремлении поймать тело в ловушку света выстраивал вокруг него объективные механизмы овнешнения внутренних интенций. Но ни «тела порядка» Филарете, ни «хрустальные тела» Леонардо, продуцировавшиеся в пространстве света (на площадях «идеального города»), не обладали имманентным аппаратом критической сверки с легитимным диспозитивом действительности. Логика медиальной (ре)конструкции тела в указанных практиках принадлежала оппозиции внешнего и внутреннего. В Новое время, с развитием науки, техники, возникновением машин, она интроецируется72 — внешние детерминанты уступают место внутренним.73 Стоящий у истоков Нового времени Рене Декарт, задаваясь вопросом: «что такое человеческий ум, что такое тело, как оно оформляется умом?»74 — косвенно выражает и страх новой разметки жизненного мира, в которой бытийная автономия угрожает превратиться в автоматизм существования: «если только я не приму во внимание, что всегда говорю по привычке, будто вижу из окна людей, переходящих улицу […], а между тем я вижу всего лишь шляпы и плащи, в которые с таким же успехом могут быть облачены автоматы. Однако я выношу суждение, что вижу людей. Таким образом, то, что я считал воспринятым одними глазами, я на самом деле постигаю исключительно благодаря способности суждения, присущей моему уму».75 Декарт затрагивает важнейшую для Нового времени форму знания о теле. Каким образом тело узнается как свое собственное?

Каким образом ум оформляет и приручает тело? Каким образом обезвреживаются тела не прошедшие критическую сверку? И на чем основывается гарантия того, Подобного рода попытка была предпринята и в практике риторического дискурса. В нем тело реализовывалось на пересечении внешнего по отношению к нему дискурса и внутреннего резонанса, отклика «души». В риторическом дискурсе как внутренние интенции тела («душа»), так и форма их представляющая (тело) синтезировались трансцендентно, а для закрепления произведенного порядка требовалось многократное повторение акта высказывания: участие в общественной жизни, перманентное подкрепление статуса гражданина.

Тело всецело было делом политики как искусства заботы и управления с сопутствующим ему коррелятом в медицине Поэтому у Р. Декарта нет «фобии» относительно «хрустального» тела Л. да Винчи: «теперь [мы] не желаем иметь тело из столь же несокрушимого вещества, как алмаз». — Декарт Р. Рассуждение о методе, чтобы верно направлять свой разум и отыскивать истину в науках // Декарт Р. Сочинения: в 2 т. М.: Мысль, 1994. Т. 1. С.

265. Но уже набирает силу новый страх — боязнь имманентного телу процесса автоматического регулирования.

Декарт, лишь коротко говорит об автоматах «в плащах и шляпах», философский и мировоззренческий механицизм эпохи превратит это замечание в веру, согласно которой, машина может содержаться в теле, и тогда его действия, позы и жесты будут учреждаться механизмом регуляции. Более того, само тело может стать машиной — механизмом жестуального и мимического распределения с включенной в него (в своем повседневном воспроизводстве) функцией поправки.

Декарт Р. Правила для руководства ума // Декарт Р. Сочинения: в 2 т. М.: Мысль, 1989. Т. 1. С. 113.

Декарт Р. Размышления о первой философии, в коих доказывается существование Бога и различие между человеческой душой и телом // Декарт Р. Сочинения: в 2 т. М.: Мысль, 1994. Т. 2. С. 27.

что тела, включенные в социальный реестр, остаются телами людей, почему их строго упорядоченные движения и жесты, будучи включенными в повседневные механизмы регулирования, нельзя признать автоматическими, а их производителей — автоматами, одетыми в плащи и шляпы?76 Проблема синтеза тела становится проблемой, имманентной телу, а вопрос социальной разметки трансформируется из практик определения возможных дефектов тела (в широком смысле — от кожных болезней до «дефективных», обремененных деструктивным запалом поступков) в совокупность мер по предупреждению порчи человеческой природы — денатурации. В этом смысле, симптоматичным видится желание Декарта установить ряд различий между человеком и машиной. «Если бы сделать машины, которые имели бы сходство с нашим телом и подражали бы нашим действиям, насколько это мыслимо, то у нас все же было бы два верных средства узнать, что это не настоящие люди. Во-первых, такая машина никогда не могла бы пользоваться словами или другими знаками, сочетая их так, как это делаем мы, чтобы сообщать другим свои мысли. Можно, конечно, представить себе, что машина сделана так, что произносит слова, и некоторые из них — даже в связи с телесным воздействием, вызывающим то или иное изменение в ее органах, как, например, если тронуть ее в каком-нибудь месте, и она спросит, что от нее хотят, тронуть в другом — закричит, что ей больно, и т. п. Но никак нельзя себе представить, что она расположит слова различным образом, чтобы ответить на сказанное в ее присутствии, на что, однако, способны даже самые тупые люди.

Во-вторых, хотя такая машина многое могла бы сделать так же хорошо и, возможно, лучше, чем мы в одном, но в другом она непременно оказалась бы несостоятельной, и обнаружилось бы, что она действует не сознательно, а лишь благодаря расположению своих органов. Ибо в то время как разум — Ведь «это не покажется странным тем, кто знает, сколько разных автоматов и самодвижущихся инструментов может произвести человеческое искусство, пользуясь совсем немногими деталями, в сравнении с великим множеством костей, мышц, нервов, артерий, вен и всех других частей, имеющихся в теле каждого животного; они будут рассматривать это тело как машину…». — Декарт Р. Рассуждение о методе, чтобы верно направлять свой разум и отыскивать истину в науках. С. 282.

универсальное орудие, могущее служить при самых разных обстоятельствах, в это же время органы машины нуждаются в особом расположении для каждого отдельного действия. Отсюда немыслимо, чтобы в машине было столько различных расположений, чтобы она могла действовать во всех случаях жизни так, как нас заставляет действовать наш разум. С помощью этих же двух средств можно узнать разницу между человеком и животным».77 Действительно, если разум человека с трудом подлежит моделированию, то «животное» тело человека можно подвергнуть дрессировке и таким образом одомашнить,78 — в этом и заключается смысл оформления тела умом.

В риторическом дискурсе Ренессанса голос легитимировал существование человека в стихии общественной жизни. В жизненном мире XVII в. медиум голоса подменяется медиумом записи — письмом. В общественное производство повсеместно внедряются учетные книги и журналы, направленные на фиксацию деструктивного потенциала и предупреждение поступка. В этих книгах самые незначительные жесты тела сопровождаются рассудочной интерпретацией.

Ренессанс подготовил сознание к восприятию тела как экрана, учетные книги в ремесленных училищах или колониальных досье расшифровывают показания этого экрана, вычленяя не только норму ремесленного производства и сопутствующую экономическую эффективность, но и социальную норму с сопутствующей ей моральной надежностью. Характерный пример, если в XVI в.

для получения статуса ремесленного мастера ученику необходимо было выполнить определенную работу за отпущенное ему наставником время, а затем представить продукт для оценки степени своего мастерства совету гильдии, то уже во второй половине XVII в. возникают новые школы, в которых обучение ведется по группам, определявшимся исходя из индивидуальных качеств учеников, таких, например, как старание и аккуратность, прилежание и поведение. Составлялись ведомости об успевании, содержавшие в себе, помимо

–  –  –

«Не следует […] смешивать дар слова с естественными движениями, которые выражают страсти и которым могут подражать машины». — Там же, с. 284.

оценок, описание склонностей того или иного ученика.79 Трансформация обучения во второй половине XVII в. соотнесена с культурной дисциплиной тела.

Теперь в ремесленных школах измеряется не только степень таланта ученика, но и его «нравственный потенциал». Ведется учет индивидуальных склонностей, предупреждаются нежелательные последствия, а оценка поведения, выставляемая наставником, служит гарантом предупреждения негативного поступка. Штрафы за опоздание, запрет на пение в мастерской, запрет на разговор во время работы — все это гарантирует, с одной стороны, предупреждение возможной физической травмы тела и соответствующего ей материально-экономического ущерба; с другой стороны, являясь воспитательными мерами, все эти способы регуляции прививают ответственность, привычку давать отчет поступкам.

Мы можем говорить о новом типе ответственности за свою жизнь.

Ответственности не перед людьми или Богом, но перед самим объективным порядком вещей, перед ratio. Личность вводится в этот порядок, по мере ее объективации в документах, фиксирующих «психологический портрет»

индивида. Последовательно это можно представить так: сначала в теле видят подобие экрана с плохим разрешением; чуткая бдительность, сопутствующая производственным и педагогическим практикам, отвоевывает знаки у тела, расшифровывает их, сверяясь с нормой; в акте расшифровки все более четкие контуры обретает образ души, «проступающий сквозь тело». В этом образе видят истину индивида, которую при необходимости следует откорректировать, переписать. Тело человека, как потенциальную деталь социальной машины, подключают к «графоидальному аппарату» (М. Вебер),80 который испещряет его социальными метками, поведенческими маркерами, культурными образами. На этом этапе дисциплинарный норматив, легитимирующий существование в сфере ratio, инсталлируется в тело как особый поведенческий код. «Душа», Фуко М. Психиатрическая власть. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1973–1974 учебном году. СПб.: Наука. Ленинградское отделение, 2007. С. 67-68.

Движущееся в сторону машинизации производство требует и машины письма. Спустя определенное время уже машина письма станет организовывать производство.

«индивидуальность» — все это рождается как знаки, отвоеванные у тела, перенесенные в документальное пространство ratio, а затем и «перезагруженные»

в тело.

Чтобы понять значение этих практик необходимо вернуться немного назад, а именно в 1623 год — к дате опубликования Фрэнсисом Бэконом первой части трактата «Великое восстановление наук» — «О достоинстве и преумножении наук». Бэкон, изменяя и корректируя прежние (ренессансные) формы представления о теле, вводит четыре типа дискурса, ответственных за анализ, представление и корректировку тела: дискурсы медицины, косметики, атлетики и науки о наслаждении, распределенные в соответствии с четырьмя «благами» — здоровьем, формой (или красотой), силой, наслаждением.81 Тело человека представляет собой продукт Природы, наиболее совершенный в своем изяществе,82 однако, как и всякая природная данность, могущий быть представленным в терминах механики. Последовательно пренебрегая анатомической формой знания, выраженной в трудах Леонардо в качестве навыка считывания внутренних интенций, Бэкон говорит о теле как об инструменте, который можно настраивать в соответствии с предполагаемым звучанием.

Загрузка...

Например, «обязанность врача состоит целиком в том, чтобы уметь так настроить лиру человеческого тела и так играть на ней, чтобы она ни в коем случае не издавала негармонических и неприятных для слуха созвучий»,83 Безусловно, практика, подобная той, что предлагает Бэкон, уже имела распространение.

Начиная с первой своей манифестации в «Инвективах против врачей» Петрарки, она продуцировалось в риторическом дискурсе и ее основной целью являлась вокализация тел, посредством которой определялись и вычленялись из общественной жизни тела, не способные к совместному существованию. Но Бэкон не верит в продуктивную способность голоса в риторическом дискурсе Бэкон Ф. О достоинстве и преумножении наук // Бэкон Ф.Собрание сочинений: в 2 т. М.: Мысль, 1971.

Т. 1. С. 258.

–  –  –

(вокализация тела) открывать истину человека.84 Взамен прежним формам рассмотрения тела через его включение в пространство представления или через посредство его «приручения» в риторическом дискурсе Бэкон предлагает новую практику в отношении тела — анализ. Для Бэкона вопрос о познании тела являлся вопросом о его структурировании и расположении (в пространстве и времени).

Тело познается семиотико-механическим путем — в режиме дня, в записи, в нормализации его состояния и учете повседневных жестов, а механическая привычка, формируемая на пересечении силовых линий медицины, общественных интересов, политики и индуктивного анализа, является способом приведения тела к очевидности его истины.

Привычка становится способом нормирования, который призван сделать тело более продуктивным и более экономным одновременно. Она культивируется в пространствах армий, колоний, училищ, обуславливая возможность приспособления к погоде, к любым формам существования, к любому возможному ландшафту жизненного мира. Ответственная за латентную регуляцию тела она настраивает его согласно семиотическим схемам (записям о поведении, потенциальных аффектациях и т. д.) как механизм, как инструмент, подгоняемый под руку мастера.85 Поэтому тело, представленное в общественнокоммуникационной сфере, — это также и дисциплинарное тело. Как дисциплинарное тело оно не просто познается в записи, но конструируется в По утверждению Бэкона, «поистине чудесной была бы речь, одно произнесение или даже неоднократное повторение которой могло бы исправить или уничтожить какой-нибудь порок, прочно и глубоко укоренившийся в душе. На деле все обстоит далеко не так» — Там же, с. 271.

«Известное мнение Аристотеля, согласно которому привычка не обладает никакой силой по отношению к действиям естественного порядка, свидетельствует, как мне кажется, об узости и несерьезности его взгляда. Хотя это положение и имеет силу в некоторых случаях, там, где природе принадлежит безусловно решающий голос (сейчас у нас нет времени говорить о причинах этого), однако там, где природа, не испытывая стеснения, допускает напряжение и ослабление, все происходит совершенно иначе. Например, можно видеть, как тесноватая перчатка, после того как ее несколько раз наденут на руку, растягивается; палка, постепенно сгибаемая в направлении, противоположном ее естественному изгибу, остается в этом новом положении; голос благодаря упражнению становится сильнее и звучнее; привычка дает возможность переносить жар и холод». — Там же, с.

429.

записи. Данные индивидуальных досье, содержат в себе истину о человеке, не считанную (как планировал Леонардо) с тела, но вписанную в него навязчиво повторяемой, ежедневно воспроизводимой практикой. Тело как набор поведенческих стратегий, телесных техник и культурных шифров конструируется в согласии с «документальными записями» как условной инженерной схемой.

Возникает «азбука тел», рассматривающая каждое единичное тело как модель, сформированную на базе универсальных требований. Можно сказать, что Бэкон предлагает «анатомию» живых тел — тщательное описание компонентов, структурирующих тело, и их вариаций. «Что можно сказать о другом недостатке анатомии, заключающемся в том, что обычно не производится анатомических исследований на живых телах? Ведь это действительно отвратительная и варварская вещь…».86 Способу представления анатомии как формы овнешнения внутренних интенций, противопоставляется целокупный анализ тела, тотальный учет компонентов его составляющих, а также всех вариаций их возможного согласования, и здесь не стоит видеть только медицинский подтекст: во-первых, как уже говорилось выше, отношение медицины и политики надзора за телом в предшествующие века сливаются до неразличимости; во-вторых, те медицинские практики, которые предлагает Бэкон, становятся реальным механизмом учета экономии тела как в сфере ремесленного и общественного производства, так и в сфере внешней политики через введение практик контроля и регуляции тела в армии. Например, критикуя современную его времени медицину, Бэкон пишет:

«Никто из врачей как следует не систематизировал и не описал те виды упражнений, которые особенно полезны для сохранения здоровья, хотя едва ли существует такая болезнь, которую нельзя было бы предупредить соответствующим видом упражнений».87 А уже через полвека (постепенно ужесточаясь и окончательно входя в повседневную норму в XVIII в.) в армиях европейских государств вводятся режим и набор обязательных, ежедневно воспроизводимых физических упражнений: «тренировка ловкости, строевой

–  –  –

движений».88 ходьбы, выносливости, элементарных Это же касается и колониальных поселений, где вводится распорядок дня и строгий учет проделанных действий. Ежедневность приобретает норму, а последняя навязывает свое повторение телу, производя его в качестве индивидуального.

Таким образом, концепт «анатомии живых тел» находит свое естественное расширение в практиках повседневности. Если можно вычленить структурные компоненты полного тела, приписав их возможные союзы к определенным функциям, то можно путем описания симптоматики этих тел составить режим их продуктивного функционирования, а также предписать им определенный свод правил, предупреждающий возможность внесения деструктивного вклада в устоявшуюся картину мира. Этот свод правил, будучи направлен на прогноз и предвосхищение импульса тела в тотальной калькуляции жеста обслуживает политический, гражданский и экономический дискурс.

Тем временем, между частными практиками соматической регуляции (атлетика, косметика, эстетика костюма) и общественными формами кодирования тела (медицина, система индивидуальных досье на производстве и в училищах), устанавливается, новая система отношений, замыкающая тело в пространстве знака, вводящая его в сферу экономического и общественного производства на семиотической основе. Эпоха стремительно увеличивающихся промышленных объемов и производственных скоростей требует, чтобы тело несло в себе сообщение (медиа), а именно, чтобы каждый поведенческий тип, каждая манера одежды и всякая категория здоровья были учтены в целях возможного причинения индивидом ущерба общественному целому. Как следствие, общественная практика регуляции тела интроецируется, принимая форму интимной заботы о теле, обеспечивая полный над ним контроль. Ф. Бэкон уже ознакомил нас с атлетикой и ее экономическим коррелятом во внешней политике европейских государств — армией, ставшей с конца XVII — начала XVIII вв.

регулярной не в смысле периодически повторяемых сборов, но в качестве

Фуко М. Психиатрическая власть. С. 66.

непрестанной муштры в локальных центрах подготовки. В контексте гражданской жизни он дублирует атлетику еще одной формой «заботы о теле» — косметикой:

«ведь физическая опрятность, достоинство и приличие всего облика, как совершенно правильно считается, исходят от нравственной скромности и уважения […] к обществу, в котором мы живем, и, наконец, к самим себе, которых мы должны уважать не меньше, а даже больше, чем других».89 Косметическая мета — способ приведения тела в порядок, адекватный наличествующим в обществе моделям для сборки и кройки тел.

Сам Бэкон не прописывает никаких функций косметики, помимо, по его мнению, основной — «гражданской». Более того, он оставляет эту запись без развернутого комментария. Вполне, возможно, он считал ее самоочевидной истиной, не требующей расшифровки, т.к. сама эпоха демонстрирует эту очевидность, показывая, что смещение акцента с естественных возможностей тела на искусственное его преобразование, на его рациональную реорганизацию преследуется не только мануфактурным или военным производством, но и косметикой, а также модой. С начала XVII и до конца XVIII века красота тела определяется в соответствии с его отклонением от естества. Достаточно посмотреть на привычные взгляду контуры исторических профилей — от Декарта до Лейбница. Длинные, но естественные, локоны Декарта, принадлежащие моде первой половины XVII в., в рамках которого парик понимался только как вспомогательное средство сокрытия физических недостатков, в конце XVII столетия становятся достоянием архаичного прошлого, уступая место барочной пышности форм. Параллельно (со второй половины XVI в.) возникает и совершенствуются каркасный костюм, который, «под влиянием стиля барокко становится еще более жестким, заключая фигуру в отвлеченную схему объемов и пропорций».90 Жесткость костюма в данном случае не является метафорой, будучи, напротив, предельным выражением отношения между телом и культурноортопедическим способом воздействия на него. «Модельеры и портные находят

–  –  –

Каминская Н. М. История костюма. М.: Легкая индустрия, 1977. С. 53.

удивительно точное конструктивное решение костюма для придания фигуре определенной схемы с помощью зрительных иллюзий. В женском костюме центром композиции является талия, которая как бы соединяет вершины двух треугольников. Широкое основание меньшего треугольника — в области плечевого пояса, большего — по линии низа изделия. По закону контраста обе эти достаточно широкие стороны зрительно сужают талию. Облегающий лиф делится вертикальными рельефами, сужающимися к линии талии. Рукава вверху имеют широкую баллонообразную форму, поддерживаемую жесткой прокладкой. На юбке композиционные линии треугольника создают расходящиеся под углом полы верхнего платья, металлический расширяющийся книзу каркас, ватные валики, подложенные на линии бедер. Пышная грудь и плечи подчеркиваются низким декольте».91 Через косметику и моду, которые являются одновременно и способами репрезентации тела в общественном пространстве и методами интимной заботы о нем, практики символического контроля над телом входят в частную жизнь. Если в эпоху Возрождения осуществление дозированной прививки порядка «животному телу» осуществлялось исключительно в поле общественного (вос)производства — тело синтезировалось в лабиринте улиц в равной мере, как и на площадях, где звучала речь оратора, — то начиная со второй половины XVI в.

практики упорядочивания телесности, принимают частный характер «индивидуальной» заботы. Политика тела, как искусство управления им, укрепляется в частной жизни, а тело низводится до инженерной схемы по собственной конструктивной сборке. Последнее целиком соответствует интенции Бэкона, который предлагает философии новую модель мышления — практический эксперимент и производимое в нем открытие потенциала природы.

Таким образом, и тело («анатомия живых тел») может быть «вскрыто» не только медициной, но и косметикой, т. к. последняя форма знания о теле, ни в чем не уступая медицине, также способно организовать тело необходимым образом в

Там же, с. 54.

соответствии с требованиями предъявляемыми латентными дискурсами политики и экономики. Более того, в каком-то смысле эта вторая форма знания о теле превосходит всю совокупность медицинских концептов, так как она способна не просто анализировать или корректировать способности тела, распределяя его по соответствующим секторам общественного (вос)производства, но и в буквальном смысле производить его, ориентируясь на соответствующие модели, предъявляемые ежедневными практиками нормирования существующего.

Медицина ставит своей целью предупреждение возможного экономического и политического ущерба, атлетика продляет этот дискурс одновременно в частной сфере и во внешней политике государства, прививая телу повседневные практики контроля в виде обязательных ежедневных упражнений, которые находят выражение не только в муштре, вводимой в армии в качестве учета и контроля физического состояния, но и формируют светский образ тела.92 Косметика, сводя тело к инженерной сборочной схеме, целиком включает его в пространство знания, в котором тело явлено в своей очевидности. Конечно, косметика как и мода не являются открытиями Нового времени, но именно в Новое время косметические и модные практики начинают пониматься как практики моделирования тела. Любопытным образом это сказывается на истории костюма. Если в XIV–XV вв. исповедовали практический идеал красоты, в котором костюм даже в изощренности своей вычурности лишь следовал телу,93 то c конца XVI в. основной его функцией становится деформация и организация телесности через приведение ее к модели скелетного каркаса. Костюм начинает «выражать агрессию» по отношению к «естественному» телу. «После сотворения формы, точно следующей абрису модели, возникает желание создать форму более Так, атлетика перекликается с модой и в широком смысле с косметикой — мужские и женские корсеты, одежда с твердым каркасом подчеркивают эту преемственность, смещая индивидуальное тело к своему барочному искусственному двойнику, который исключительным образом в качестве индивидуального тела наделяется привилегией общественного присутствия.

Исследователи отмечают, что в то время: «элегантная простота мужского костюма напоминает о том, что никому не нужная мишура может оказаться помехой, если, к примеру, случиться срочно чинить внезапно прорванную плотину» (История красоты / Ред. У. Эко. М.: Слово/Slovo, 2005. С. 208).

совершенную, чем модель, форму, отвечающую цели полного преображения — скульптурной лепке нового Тела. «Несовершенство» человеческого организма компенсируется возможностями совершенной, уникальной одежды. Теперь костюм приобретает значение «исполнения желаний», средства достижения как эстетического совершенства, так и целей морально-этического плана — честолюбия, тщеславия, неординарности. Одухотворенный всеми привилегиями сословного положения, он представляется реальным, действенным знаком…, предметом зависти и объектом честолюбивых стремлений».94 Тело начинает «кроиться» по заданной моделью мере и это означает начало моделирования, постепенное вторжение и укоренение его в сфере частных интересов, благодаря которым практики донастройки тела преобразуются в интимный уход за ним.

То, что не удавалось сделать архитектуре и риторическому дискурсу на протяжении эпохи Возрождения, а именно — привить телу механизмы воспроизводства по мере апробированной социумом, в Новое время с непринужденной легкостью осуществляется тандемом косметики и механицизма.

Говоря о механицизме отмечают, что речь идеть «совсем не о том, что всякому сознательному действию предшествует некоторая на этот счет идея, план того, что собственно предстоит сделать. Речь […] о неслыханной ранее возможности полного, исчерпывающего абсолютного знания — и притом вполне наглядно — о сущности некоторых вещей называемых механизмами. […] В механическом целом субстанция деталей-частей безоговорочно подчинена их функции — о них заранее известно, поскольку смысл целого его raison d’etre, предопределен известной загодя положенной целью».95 В этом смысле косметика и мода, поскольку они конституируют тело, через имеющийся у них семиотический ресурс (схемы для сборки), в полной мере отвечают мировоззренческому механицизму эпохи.

Захаржевская Р. В. История костюма. М.: Рипол Классик, 2005. С. 272-273.

Погоняйло А. Г. Философия заводной игрушки, или апология механицизма. СПб.: Издательство СанктПетербургского университета, 1998. С. 20-23.

Замыкая тело в пространстве знака, опутывая его сетью сообщений (системой сигналов), направленных на предвосхищение действие и исчисление возможного отклика, косметика превращает его в символическую эмблему дискурсов власти. Перефразируя вопрос Ф. Ницше: «кто говорит?», можно поставить в отношении к этому способу производства и представления тела вопрос: «кто говорит через образ, отпущенный моему телу?», т. е. задаться, в конечном счете, следующими вопросами: кому известно о моем теле? О чем говорит мое тело в действии? Чьи интересы проводит это действие? В определенном отношении эти вопросы не являются новыми, их вполне можно было бы адресовать и эпохе Возрождения, в которой тело синтезировалось на пересечении интенций политики, медицины и архитектуры. Однако, если все эти практики так и не смогли сместить контроль над (вос)производством тела в пространство ему имманентное, то дискурс косметики (и сопутствующие ему «элементы контроля»), напротив, проникает в самые скрытые от политики или экономии сферы с легкостью, характерной для «вируса». Семиотический калейдоскоп косметики, актуализирующийся в светском пространстве, отныне становится делом большой политики, где каждый элемент тела, каждый мускул и излом мимической морщины, подчинены игре знаков, а элементы одежды определяют тело в заданных общественными интересами координатах, не в меньшей степени, чем знаки, интерпретирующие возможные реакции тела в учетных книгах и индивидуальных досье. Неудивительно, что со временем реестры, учетные книги и досье, которые в скрупулезном описании жеста закрепляют за телом «отвоеванную» у него истину, полностью уступают семиотике моды и силе косметической практики.

«Знак», исповедуемый Новым временем, призван определить тело, все более смещая его в сторону аксиоматической дескрипции и механистического воспроизведения. В период расцвета популярности психологических романов это знание сублимируется в скрупулезное отслеживание душевных переживаний, но пока оно остается всецело привилегией тела — знанием о способе его производства и функционирования. Поэтому и последний дискурс о теле, предлагаемый Бэконом в корпусе «Великого восстановления наук», — дискурс наслаждения, который не добавляет к знанию о нем ничего нового, делая акцент исключительно на проверке функционирования осуществленной сборки.

Зрительное и слуховое наслаждение, которым, как отмечает Бэкон «сама служанкой»,96 математика является обладают, по крайней мере, двумя свойствами: во-первых, они выступают способами смягчения аффектов и подавления зова хтонического тела; во-вторых, — способами «проверки»

присутствия на адекватность аксиоматике, продуцируемой совокупностью общественных интересов. Таким образом, парковые прогулки, выступая наследниками практик надзора за телом, выработанными в эпоху Возрождения, в Новое время осуществляют лишь вторичную его кодировку, выравнивая «естество» тела, по мере его приобщения к ритмичной гармонии «обезвреженной» природы.97 Хтонические импульсы тела как порывы «дикой плоти» умолкают под анестезирующим воздействием всепроникающего матезиса.

А потому, возможно, что математика, названная Бэконом «служанкой» искусств, приносящих наслаждение, вовсе не покидает сцену представления, а только уходит в тень или, следуя интуиции Бэкона, подчиняется телу для того, чтобы поработить его природу.98

Бэкон Ф. О достоинстве и преумножении наук. С. 279.

Смотри, например, описание умиротворяющих прогулок у Мишеля Фуко в XVII–XVIII вв.: «в эту эпоху часто вспоминают твердую веру древних в оздоровительное действие различных форм ходьбы и бега….

Путешествие полезно еще и потому, что оно оказывает на течение идей прямое воздействие» — Фуко М. История безумия в классическую эпоху. СПб.: Книга света, 1997. С. 320; и подробнее см.: Там же, с. 319-323).

«Природа побеждается только подчинением ей» — Бэкон Ф. О достоинстве и преумножении наук. С. 83.

–  –  –

К XVIII в. тело, окончательно утвердившись в диспозитиве, установленном для него Ф. Бэконом, достигает апогея своей искусственности. Практики медицины, атлетики, косметики, наслаждения в союзе с механицизмом теперь не просто опутывают «естественные тела» сетями медиации, но производят тела по модели базисного медиума эпохи — по образцу «машины». Следует отметить, что для конца XVII — начала XVIII в. вопрос о соотношении машины и человеческого тела становится предельно актуальным. Так одно из свидетельств неизбежности подобного вопроса — неуклонное совершенствование подражающих природе механизмов. «В 1783 г. Жак де Вокансон из Гренобля забавлял Париж механическим флейтистом и медной уткой, которая крякала, била крыльями и клевала корм», а еще раньше «в 1774 г. Пьер Жак Дро-отец изготовил маленького мальчика в натуральную величину, который время от времени обмакивал перо в чернильницу и, стряхнув с него лишние капли, списывал из книжечки некий текст. Кроме того, отец и сын Дро смастерили “Музыкантшу”:

кукла “дышала”, поворачивала голову, играла на клавесине, читая глазами ноты, вставала и раскланивалась».99 Кроме вышеназванных машин можно отметить существование в середине XVIII в. особых картин, которые будучи снабжены скрытым механизмом, погружали зрителя в созерцание «оживших» фигур,

Погоняйло А. Г. Философия заводной игрушки. С. 12-13.

разыгрывающих свои роли по правилам механики. Все эти изобретения, а также повседневные механические практики жизни (барочные формы светской коммуникации, ритуал производства, набирающий силу культ труда) неуклонно провоцировали мысль эпохи принять форму столь соблазнительного вопроса.

Возможно ли, что тело человека — всего лишь машина, пусть даже и более высокого порядка?

Человеком, решившимся поставить этот вопрос в формулировке прозрачной до жесткости, оказался Жюльен Офрэ де Ламетри — талантливый врач (ученик Бургаве) и мыслитель, подвергнувшийся за точность своего вопрошания преследованиям не только у себя на родине во Франции, но даже и в более терпимых Нидерландах, материалист и атеист, «господин Машина», как называли его враги. По его собственным словам, он оказался тем самым «дерзким мыслителем», который, следуя за Декартом, решился, «доведя свою дерзость до крайности, применить без всяких изменений к человеку то, что было сказано о животных, и таким образом опозорить и как можно больше унизить его, низведя господина и царя до уровня его подданных».100 Ламетри, таким образом, отказывается от мнимых наслоений, от языка трансценденции, служащего больше для сокрытия процессов конституирования тела, нежели для их объяснения.

Поэтому он отказывается от привлечения в теорию таких абстракций как «душа», «внешнее существование», «гармония существующего». Эти концепты, по его мнению, ничего не объясняют, более того они сами нуждаются в объяснении, а потому объяснять тело нужно исходя из непосредственной практики. Если врачи и надзор, устанавливаемый за телом, скрывают свое древнее, идущее с эпохи Возрождения, родство с политико-полицейскими стратегиями регуляции индивида через его тело, то кто, как не практикующий врач, может показать, что «медицина в состоянии вместе с телом изменять дух и нравы»?101 В первую очередь под сомнение ставится субстанциальность души. Те психологические контуры, которые скрупулезно выводятся в индивидуальных Ламетри Ж. Животные — большее, чем машины // Ламетри Ж. Сочинения. М.: Наука, 1983. С. 383.

Ламетри Ж. Человек — машина // Ламетри Ж. Сочинения. М.: Наука, 1983. С. 180.

досье, оказываются не более чем суммированием выработанных воспитанием реакций с последующей их привязкой к телу в качестве условия его тождества самому себе и гарантии контроля над ним. «Различные состояния души всегда соответствуют аналогичным состояниям тела»,102 а потому то, что признается в качестве души, не более чем продукт приручения и дрессировки: «человека дрессировали, как дрессируют животных; писателем становятся так же, как носильщиком».103 Но как ненадежен и хрупок этот продукт! Недостаток воспитания, болезнь, пограничная ситуация и даже климатические изменения легко разрушают его, вызывая к жизни хтонические позывы тела. Поэтому искусство медицины и воспитания всегда стремится предупредить возможное ослабление дисциплины, возможный распад устойчивого символического образа, в пределах которого человек, благодаря «совместному действию природы и искусства […], оказывается более способным к благодарности, более великодушным, более постоянным в дружбе и твердым в несчастье».104 Однако тело не принадлежит к разряду простых машин, его степень организации достаточно высока для того, чтобы составить простое описание функций.

Поэтому, сколь бы не были развиты техники описания и надзора, практики прививки контроля или способы моделирования поведения, тело, даже представленное как машина позволяет мыслить и неизбежность сокрытия своих неисчислимых возможностей. «Человек настолько сложная машина, что совершенно невозможно составить себе о ней ясную идею, а, следовательно, дать точное определение».105 Этим пространством разрыва, лакуной, ускользающей от теоретического усмотрения, его неисчислимым потенциалом является хтоническая бездна возможностей, сопротивляющихся выведению тела на плоскость устойчивой разметки существующего. Здесь Ламетри открывает вторую истину тела, которая заключается в том, что никому до сих пор не удалось

–  –  –

исчерпывающим образом исчислить его возможности. Частичный расчет этих возможностей задается только на уровне локальных синтезов, к которым тело подключается как машина к машине, принимая ход движения трансцендентного механизма за внутреннее движение собственных импульсов. Тело — машина познается в машинной же практике, основной интенцией которой является прививка телу требуемого порядка или выработка определенного такта движения.

Иными словами тело не может быть познано как автомат (в том значении этого слова, которое ему придавал Аристотель), но только как машина, сопрягающая свои функции с принципами регуляции имманентным топической разметке. Оно существует только как als ob машина, т. е. организуется как машина, в зависимости от машинальных разметок, производимых локальными синтезами.

Машина в трактате «Человек — машина» представляет собой всего лишь модель, устанавливающую границы естествознания. Тело — слишком сложная машина для познания, поэтому вскрывая текущую установку знания, Ламетри демонстрирует всю ее недостаточность. Тело человека существует как машина;

его функции в динамизисе повседневности подлежат расчету; его поверхность беззащитна по отношению к кодировке, приписываемой ему диспозицией знания о нем. Даже вырабатываемые им естественные запросы подлежат смещению в сторону интереса, продиктованному социумом или государством; его желания регулируются так же, как и поступки. Все его жесты, функции, запросы можно обусловить имманентными причинами, но, так как эта машина существует в границах, намеченных для нее другой машиной, например, государственным аппаратом как мегамашиной, то имманентные причины подлежат кодированию со стороны этой трансценденции. Тогда тело-машина является продуктом локальных синтезов, производственных практик, экономических расчетов и педагогических перспектив. В сети координат, задаваемой этими синтезами, тело наличествует уже не как сложная и недоступная знанию машина — «автомат» (почти в аристотелевском смысле), а как совокупность схем и установок, подлежащая скрупулезному расчету. Логос тела, как движение по предвосхищению абсолютного знания о нем, уступает место ratio — логике тотального исчисления его потенциалов в пространстве рассудочных координат. Знание о нем оказывается тесным образом сопряжено с его соответствием модели, производимой в качестве образца в том или ином локусе рационального мира калькуляции. Локальные синтезы всецело поглощают естество тела, распределяя его по каналам производства, соответствующим максимальной утилитарности, поэтому государственный аппарат вовсе не нуждается в «абсолютном» знании о теле. Формируется множество относительных знаний о теле — иррациональность целого маскируется здесь предельной рациональностью частностей. Каждый сегмент производства, каждый сектор общественной жизни по своему «понимает»

тело, которое будучи сведенным в каждом топосе к своей модели, «рационализируется» наличествующими в этом топосе практиками регуляции.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 9 |
Похожие работы:

«ФЕДОРОВА ЕКАТЕРИНА СЕРГЕЕВНА ФИЛОСОФИЯ МУЗЫКИ В МУСУЛЬМАНСКОЙ СРЕДНЕВЕКОВОЙ КУЛЬТУРЕ Специальность 24.00.01 теория и история культуры Диссертация на соискание ученой степени кандидата культурологии Научный руководитель: доктор философских наук, профессор Т.Г. Туманян Санкт-Петербург Оглавление Введение Глава 1. Музыка в мусульманской средневековой культуре 1.1. Музыка как наука, искусство и средство мистического познания. 1.2....»

«Бритикова Елена Александровна Модернизация российского высшего образования: тенденции, проблемы, перспективы (на материалах сравнительного исследования государственных и коммерческих ВУЗов) 22.00.04 – социальная структура, социальные институты и процессы Диссертация на соискание ученой степени кандидата социологических наук Научный руководитель доктор философских наук, профессор Шалин Виктор Викторович Краснодар 2015...»

«Карлова Елена Юрьевна ЭТИКА БИЗНЕС-КОММУНИКАЦИЙ В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ Специальность – 09.00.05 – этика ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени кандидата философских наук Научный руководитель: доктор философских наук, профессор А.В. Разин Москва ОГЛАВЛЕНИЕ ВВЕДЕНИЕ Глава I. Понятие и принципы построения этики...»

«Каширина Мария Валерьевна Фальсеоинтеракции в системе высшего профессионального образования: социологический анализ 22.00.04 Социальная структура, социальные институты и процессы Диссертация на соискание ученой степени кандидата социологических наук Научный руководитель: Ибрагимов Р. Н. доктор философских наук Абакан...»

«Хазиев Линар Борисович ЭТНОНАПРАВЛЕННАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ УЧРЕЖДЕНИЙ КУЛЬТУРЫ СРЕДСТВАМИ PR-ТЕХНОЛОГИЙ В МОЛОДЕЖНОЙ СРЕДЕ Диссертация на соискание ученой степени кандидата педагогических наук по специальности 13.00.05 – теория, методика и организация социально-культурной деятельности Научный руководитель: доктор...»

«СИЛКИНА Наталья Александровна ОРГАНИЗАЦИЯ ПРОФОРИЕНТАЦИОННОЙ РАБОТЫ С УЧАЩЕЙСЯ МОЛОДЕЖЬЮ НА ПРОМЫШЛЕННЫХ МЕТАЛЛУРГИЧЕСКИХ ПРЕДПРИЯТИЯХ: ПРОЕКТНЫЙ ПОДХОД Специальность: 22.00.08 – социология управления Диссертация на соискание ученой степени кандидата социологических наук Научный руководитель: доктор...»

«ВАРДАК Спожмей ОСОБЕННОСТИ СТАНОВЛЕНИЯ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ В ИСЛАМСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ АФГАНИСТАН НА СОВРЕМЕННОМ ЭТАПЕ Специальность 23.00.02 – Политические институты, процессы и технологии Диссертация на соискание ученой степени кандидата политических наук Научный руководитель – профессор кафедры политологии и...»

«Синельщикова Любовь Александровна Духовно-нравственные ориентиры в русской культуре Серебряного века: социально-философские аспекты Специальность 09.00.11 – социальная философия Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук научный руководитель: доктор философских наук, профессор В. Л. Обухов...»

«КЛИМАН СВЕТЛАНА ВЛАДИМИРОВНА УПРАВЛЕНИЕ ПОДГОТОВКОЙ РАБОТНИКОВ КРУПНОГО ПРОМЫШЛЕННОГО ПРЕДПРИЯТИЯ В КОРПОРАТИВНОМ УНИВЕРСИТЕТЕ: СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ Специальность 22.00.08 – «Социология управления» ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой...»

«ХОЛИНОВА МИЖГОНА МУБОРАКШОЕВНА Эволюция института опеки и попечительства в истории таджикского права Специальность: 12.00.01 – теория и история права и государства; история ученый о праве и государстве ДИССЕРТАЦИЯ на соискание учёной степени кандидата юридических наук Научный руководитель: кандидат юридических наук, доцент Хамроев Ш.С. Душанбе – ОГЛАВЛЕНИЕ ВВЕДЕНИЕ.. 3ГЛАВА...»

«Орлов Андрей Сергеевич ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ БИОГРАФИЯ, СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКИЕ ВЗГЛЯДЫ И ПУБЛИЦИСТИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ М. О. МЕНЬШИКОВА ДО НАЧАЛА РАБОТЫ В «НОВОМ ВРЕМЕНИ» Специальность 07.00.02 – Отечественная история Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук Научный руководитель: доктор исторических наук, доцент С. М. Санькова Орел – Оглавление Введение.. Глава 1. Обстоятельства формирования личности М. О....»

«ГУРБАНОВ РАМИН АФАД ОГЛЫ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ СУДЕБНЫХ ОРГАНОВ НА ЕВРОПЕЙСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ: ВОПРОСЫ ТЕОРИИ И ПРАКТИКИ Диссертация на соискание ученой степени доктора юридических наук Специальность 12.00.10 – Международное право; Европейское право Научные консультанты: Капустин Анатолий Яковлевич, доктор юридических наук, профессор Джафаров Азер Мамед оглы доктор юридических наук, заслуженный юрист Азербайджанской...»

«Лушникова Ольга Леонидовна Социокультурный капитал рода в современных условиях: социологический анализ 22.00.06 Социология культуры Диссертация на соискание ученой степени кандидата социологических наук Научный руководитель: Ибрагимов Р.Н. доктор философских наук Абакан – 2015 ОГЛАВЛЕНИЕ Введение Глава 1....»

«Изгарская Анна Анатольевна ПРОСТРАНСТВО СОЦИАЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЙ В ГЕОПОЛИТИЧЕСКОМ И МИРОСИСТЕМНОМ ИЗМЕРЕНИЯХ Специальность 09.00.11 – Социальная философия диссертация на соискание степени доктора философских наук Научный консультант: доктор философских наук, профессор Н.С. Розов НОВОСИБИРСК – 2014...»

«Львов Александр Александрович Археология субъекта информационного общества: антропологический аспект Шифр и наименование специальности: 09.00.13 – «философская антропология, философия культуры» Диссертация на соискание ученой степени кандидата философский наук Научный руководитель: д.ф.н., доц. Полатайко С.В. Санкт-Петербург – Оглавление ВВЕДЕНИЕ ГЛАВА ПЕРВАЯ. Археология ключевых понятий современности 1.1 Два вектора развития...»

«БОНДАРЕНКО ЛЮДМИЛА КОНСТАНТИНОВНА ОСНОВНЫЕ АДАПТИВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ В СОВРЕМЕННОМ ОТЕЧЕСТВЕННОМ ИСКУССТВЕ РУБЕЖА ВЕКОВ (1991-2011 гг.) Специальность 09.00.04 – эстетика ДИССЕРТАЦИЯ на соискание учёной степени доктора философских наук Научный консультант: доктор философских наук, профессор Александр Сергеевич Мигунов Москва – 2015...»

«Табаров Неъмон Амонович ГРАЖДАНСКО-ПРАВОВОЕ РЕГУЛИРОВАНИЕ ПРЕДОСТАВЛЕНИЯ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНЫХ ПРАВ ПО ДОГОВОРУ КОММЕРЧЕСКОЙ КОНЦЕССИИ Специальность 12.00.03 – гражданское право; предпринимательское право; семейное право; международное частное право Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук Научный руководитель: Заслуженный деятель науки и техники Республики...»

«Лисанюк Елена Николаевна Логико-когнитивная теория аргументации 09.00.07 – логика Диссертация на соискание ученой степени доктора философских наук Научный консультант Доктор философских наук, доцент И.Б.Микиртумов Санкт-Петербург Оглавление Введение.1. Общая характеристика исследования 2. Рождается ли в споре истина, или аргументативный инструментализм vs аргументативный оптимизм 3. Благодарности 2 Глава 1. Аргументация:...»

«САТЫВАЛДЫЕВА АЙЖАН САТЫВАЛДЫЫЗЫ Научные основы разработки модели эффективного управления качеством высшего образования Диссертация на соискание ученой степени «доктора философии» (PhD) по специальности 6D010300 – «Педагогика и психология» (экспериментальная программа «Менеджмент в сфере образования») Республика Казахстан Алматы, 2013 СОДЕРЖАНИЕ Условные обозначения и сокращения. Введение.. 4 1...»

«ЛЕБЕДЕВА-НЕСЕВРЯ Наталья Александровна ТЕОРИЯ, МЕТОДОЛОГИЯ И ПРАКТИКА АНАЛИЗА СОЦИАЛЬНО ДЕТЕРМИНИРОВАННЫХ РИСКОВ ЗДОРОВЬЮ НАСЕЛЕНИЯ Специальность 14.02.05 – социология медицины Диссертация на соискание ученой степени доктора социологических наук Научные консультанты: академик РАН, доктор медицинских наук, профессор Н.В. Зайцева, доктор...»









 
2016 www.konf.x-pdf.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Авторефераты, диссертации, конференции»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.